(no subject)

[aakina]

Цікаве спостереження В'ячеслава Полуніна:

-У меня ощущение, что вот, например, в России, в русском языке, есть какие-то особенности. Это какое-то сопереживание, сосуществование вместе с персонажем. Наш зритель очень хочет сопереживать, быть на том же месте. Он хотел бы оказаться на месте персонажа, вместе с ним через все это пройти, и вот когда что-то происходит с персонажем, зритель настолько включен, что он чувствует, что это и с ним самим происходит.

Вот у европейского человека есть вокруг него аура защитная, его собственная территория, в которую он никого не пускает, и на территорию других не заступает. У наших людей такого нет. Наш очень близко подходит к другому человеку и очень близко других подпускает к себе. И то же самое, когда он воспринимает искусство. Он становится с ним одним целым. И, может быть, именно поэтому он глубже все воспринимает. Он страдает вместе с героем, радуется вместе с ним, смеется вместе с героем, а не над ним. И он получает от этого сильнейшее потрясение.

А английский зритель, который, кстати, вообще лучший зритель в мире по включенности не в персонаж, не в его судьбу, как русский, а по включенности в сам спектакль, в театральное действо как таковое... У него другой способ получения удовольствия, проживания. Он не с тобой как с героем – он со спектаклем.

Може, власне це і є тим, що робить з росіян одновимірну масу, вразливу до навіювання їй будь-яких форм соціального божевілля?
Зрештою, і слова Павлова «Должен высказать свой печаль­ный взгляд на русского человека — он имеет такую слабую моз­говую систему, что не способен воспринимать действительность как таковую. Для него существуют только слова. Его условные ре­флексы координированы не с действиями, а со словами» - ніби про те саме.