цікаве з жж Jennyferd.

[aakina]

Многие из опередивших свой век
вынуждены были ожидать его не в самых
удобных помещениях.© С.Е.Лец      

«Ветвь человеческая»
Набросок биографии.
Автор - Елена КЕШМАН, журналист, биолог, хранитель архива Эфроимсона.
Москва февраль 1990г. - Иерусалим октябрь 1997г.

Жизнь Владимира Павловича Эфроимсона вся целиком, без остатка отдана тому, чтобы просвещением и образованием содействовать уважению прав и свободы человека. О нем нужно писать книги. Этот текст – не биография. Лишь набросок.

Он родился в Москве «в достопримечательном месте и в не очень замечательной семье». Родился 21 ноября 1908 года на Лубянке, в доме номер два. «Кто же знал, что именно мои родной дом станет потом самым страш­ным местом в Москве?»

Ходил по Москве анекдот в 1937 году. Следователь в своем кабинете на Лубянке спрашивает «врага народа»: «Ну как вы себя здесь у нас чувствуете?». «Как дома. Комната, в которой мы с вами разговариваем, – это моя детская комната. Получается, что это как бы вы пришли ко мне в гос­ти». Это не анекдот. Почти такая история действительно имела место, но не в 1937, а в 1933 году. И «врагом народа» был Владимир Павлович Эфроимсон.


«Незамечательная семья». Отец, мать, брат.

«Моя семья чистокровная еврейская была совершенно обрусевшей. Мои отец Павел Рувимович Эфроимсон был человеком поразительной энергии, огромной пробивной силы большого комбинаторного ума. Он был фондовиком – крупным банковским специалистом. Цепкий человек, напористый, привыкший молниеносно решать дела, бешено находчивый. Но это его специальность: к нему приходили люди – просили денег у банка в кредит. И он должен был, покуда человек от двери идет к столу, решить стоит этот человек того или нет, порядочный человек или непорядочный.

Моя мать Елизавета Марковна Кроль была полной противоположностью ему – бесконечно скромная, бесконечно благородная, добрая. Она была просто святая. Причем не только по отношению ко мне и моему брату, но и по отношению ко всем окружающим и даже неокружающим».

Это про свою маму Владимир Павлович рассказывал, когда пускался в «рассуждансы» (его словечко) по поводу того, что такое «русский интелли­гент».

«Это пятилетний детеныш, который подходит к своей маме и спраши­вает: «Мама, вот у меня и шубы, и калоши, и гувернантка, а Сережа весь в дырьях и мерзнет. Разве это справедливо?»

А мама отвечает «Знаешь, я уже давно жду, когда ты меня об этом спросишь, и уже боялась, почему это ты все не спрашиваешь. Видишь ли, если все что есть на тебе и на таких, как ты, снять и раздать, то кому достанутся перчатки, кому носочки или даже один носок. Пользы им не будет, а ты будешь не учиться, а болеть. Но когда ты вырастешь, станешь доктором, инженером, адвокатом, ты должен будешь помнить, что все бедные вокруг тебя вовсе не потому бедные, что злые или глупые, а потому что у их родите­лей не было денег их одеть и дать им образование. Ты должен будешь им по­могать все время, сколько сможешь... Запомни это на всю жизнь...» И он запомнил ...

Владимир Павлович прожил восемьдесят лет. Из них двадцать – от­нято лагерями, ссылками, войной. На его долю выпали тяжкие испытания. Впрочем – не только на его долю. Жизнь сотен тысяч, миллионов людей его поколения, жизнь большинства тех, кого он называл своими однокашника­ми, товарищами, друзьями, была, по сути, чередой сменяющих друг друга испытаний.

Поколение людей, родившихся в начале века... Особое поколение. Не найти аналогии. Не найти в истории примера, когда на судьбу одного поко­ления пришлось бы так много крутых поворотов, стольких и такого размаха исторических бурь, таких перетрясок, взрывающих весь уклад жизни, столь­ких беспощадных войн, такого кровопролития, таких социальных катаклиз­мов, таких масштабов человеческих трагедий.

Его биография .. Детство - революция и Гражданская война. Юность - реформа школы и перестройка (революционная) вузовского образования. Первые шаги в науке: вредительские процессы, коллективизация, борьба с уклонистами, с буржуазными идеологическими и философскими школами. Борьба с разномыслием, вернее – с мыслью. Начало самостоятельной рабо­ты - борьба с оппортунистами, троцкистами, зиновьевцами, показательные процессы, разгром старых научных школ, создание «истинно советской нау­ки». Гонения на интеллигенцию, начало крестового похода против генетики. Это – до войны.

А после войны – борьба с «раболепством перед Западом», сессия ВАСХНИЛ и окончательный разгром генетики, борьба с космополитами, сталинско-бериевские лагеря, попытки заниматься наукой в условиях тотали­тарно управляемой Академии. Краткая хрущевская оттепель и долгие глухие годы жизни в невозможности сказать правду, в безвоздушном пространстве лжи, бесправия, унижения человеческого достоинства...

Я помню, как примчался ко мне из «Ленинки» Владимир Павлович в тот день, когда то ли на очередном Пленуме ЦК, то ли на каком-то торжест­венном заседании, посвященном 70-летию Октябрьской революции, должен был выступать М.С.Горбачев. От этой речи многие многого ждали. Настрое­ние у Эфроимсона было приподнятое, глаза сверкали... Резкими движениями – рюкзак в угол, портфель на пол... Плащ, выворачивая рукава, скидывал, уже подходя к телевизору... Придвинулся ближе, замер... Двадцать лет перед тем он не подходил к телевизору. Зарок дал, о чем рассказ ниже.

После первых двадцати минут речи Генсека он отодвинулся от экрана, повернулся ко мне – глаза потухли, лицо напряженное и скорбное... «Опять вранье... Опять неправда... Хуже. Полуправда...» Вышел из комнаты.

Эфроимсон был на редкость одаренным человеком. У него была не просто «приличная зрительная память», как он говорил, – она была феноменальной. Он читал на всех европейских языках, говорил на немецком как на русском, на английском, на польском. Читал – по диагонали, запоминая все и надолго. Ориентировался в каталогах «Ленинки» безупречно. Реферировал молниеносно. Схватывал мысль на лету, и тут же начинал «генерировать идеи». Понимал и оценивал мысль – сверхостро. Тут же находил связи и вы­ходы на иные направления, тут же ставил десятки вопросов, которые рожда­лись в его огромной голове в связи со сказанным. В этом человеке рожда­лось столько умных и значимых идей, что хватило бы на работу нескольких институтов. И делился он ими безоглядно. В школе, перепрыгивая через классы, как сам говорил, почти и не учился. Но переэкзаменовка была лишь однажды – по рисованию. Закон­чил знаменитую московскую немецкую школу – «Питер-Пауль-шуле», что на Покровке. Год «просидел» в Ленинской библиотеке, читая книги по ис­тории. «Мои интересы распространялись в самых разных направлениях. Но я знал, что языки я в любом случае знать буду, историю знать буду (к тому времени я знал на память, наизусть пару сотен страниц из «Истории» Шил­лера, сотню страниц из Моммзена и Бог знает сколько страниц из других первоисточников). А вот биологию я без университета знать не буду, что и определило мое поступление на биологическое отделение физмата, где я себе два года не находил места, покуда не втюрился безоглядно в генетику».

Владимир Павлович Эфроимсон – генетик. Науке, в которую он «втюрился», суждено было стать эпицентром «борьбы за пролетарскую нау­ку». На первое поколение советских генетиков, на генетиков-первопризывников, выращенных блестящими учителями в стенах Москов­ского и Ленинградского университетов, на всю их жизнь, на их научный путь, на их судьбу легли две тени – вперекрест: Лысенко и Сталин. В разное время и на разных этапах были и другие тени. Но скрещенье этих двух – судьбоносное и роковое. Для всего поколения. Для всех генетиков. И для Эфроимсона.

О том, как он учился, лучше всего прочесть в его собственном изло­жении. Слава Богу, успел рассказать, когда я вымолила у него два дня – только для рассказа о его жизни... Потом из этих рассказов что-то вошло в «огоньковское» интервью... В этой книге*, которую вы держите в руках, все, что он сумел тогда рассказать, опубликовано даже без редакторской правки. Может быть, пострадала «стройность изложения», но зато осталась нестрой­ная правда.

Закончить университет ему не удалось – выгнали. Формально – «за невзнос платежа» (по крайней мере, на эту причину ссылается Николай Кон­стантинович Кольцов в отзыве о научной работе бывшего студента Эфроим­сона) – фактически за поступок, даже в 1929 году уже казавшийся многим безумным.

История такова. Из Московского университета выгоняли профессора Сергея Сергеевича Четверикова – якобы за «сочувствие троцкистам» и «малую эффективность научных работ». Четвериков – один из основополож­ников биологии XX века, создатель популяционной генетики. Двадцатилетний Эфроимсон выступил на университетском собрании в защиту профессо­ра.

Отец Владимира Павловича был к этому времени осужден по одному из первых «вредительских процессов», получив «через расстрел десять лет».

О «вредительских процессах» Владимир Павлович впоследствии напишет: «Нельзя недооценивать многостороннее значение «вредительских процессов» и гораздо более многочисленных арестов по обвинению во вредительстве­, не получивших огласки.

Первое, и пожалуй – главное, это то, что подавляющее большинство советских граждан поверило, что именно вредительство натворило множество бед, и если бы не эти «враги народа», то положение дел было бы гораздо лучшим, не было бы голода, срывов в промышленности, строительстве и т.п.

Второе: процессы «вредителей» поставили на колени всю старую, вольнолюбивую, демократическую интеллигенцию.

Третье: эти процессы согнали с руководящих, хорошо оплачиваемых должностей всю ту интеллигенцию, которая получила высшее образование в царское время или по происхождению принадлежала к классам «бывших» (потомственное дворянство, купцы, духовенство, чиновничество, «кула­чество», разночинная интеллигенция). Боясь будущих обвинений, боясь все­го, что может быть перетолковано как вредительство (а так перетолковать можно было все), специалисты охотно поступали под начало руководителей новой формации – малограмотных, но с «незапятнанной анкетой».

Это написано в семидесятые годы. Но тогда, в конце двадцатых, когда отцу заменили расстрел ссылкой, студенту Эфроимсону естественно было бы убояться преследований и за «непролетарское происхождение», и за то, что «сын врага народа». Однако – не убоялся.

Вот, что писал ему спустя более чем тридцать лет С.С.Четвериков (Горький, 11 апреля 1957 г )

«Дорогой Владимир Павлович' Вашу работу я получил вместе с Ва­шим теплым письмом, глубоко меня тронувшим и взволновавшим. Спасибо Вам за них!!

Это правда, что Вы и во времена студенчества, и позднее всегда стоя­ли для меня как-то несколько в стороне от ядра моих друзей и учеников. Вы даже нигде официально не были «зарегистрированы» среди них, хотя я всегда считал Вас одним из самых мне близких и дорогих учеников. А Ваше всегда открытое и честное отстаивание своих взглядов глубоко меня всегда трогало и радовало. И вот я, семидесятилетний слепой старик, крепко Вас обнимаю и от всего сердца говорю Вам – спасибо!»

Изгнанный из университета, Владимир Павлович продолжал зани­маться генетикой. Своим Учителем он считал Николая Константиновича Кольцова. Эфроимсон боготворил Кольцова и считал его величайшим уче­ным, величайшим педагогом и бесконечно высоким человеком. Он говорил, что Кольцов одним своим присутствием «поднимал планку», на которую нужно было равняться, до максимальной высоты. «Но то, что исследова­тельская наука – самое высокое в жизни, что ничего важнее науки для уче­ного нет – это разумелось само собой».

Владимир Павлович рассказывал мне о том, как умел Кольцов «держать аристократическую дистанцию» со студентами. Но ни разу не рассказал о том, что боготворимый им Николай Константинович пытался всеми силами своими вернуть Эфроимсона в университет. Уже после смерти Эфроимсона в архиве по счастью обнаружилось собственноручно написанное Кольцовым 2 июня 1930 года письмо руководству университета. Вот его текст

«Б/ывший/ студент физмата 1 МГУ В.Эфроимсон работал во время пребывания в университете в лаборатории экспериментальной зоологии и показал себя очень дельным и способным научным работником. В 1929-м году он был исключен за невзнос платежа из 1 МГУ, но продолжал научную работу по генетике в Рентгеновском институте, и мне пришлось следить за этой работой. Результаты ее вылились в несколько подготовленных к печати исследований, три из которых были представлены мне на просмотр.

Основные работы – вызывание (или ускорение) процесса возникно­вения мутаций под влиянием рентгеновских лучей. Благодаря прекрасной обстановке, в которой велись эти работы в Рентгеновском институте Наркомздрава, Эфроимсону удалось поставить экспериментальную проблему на прочную основу количественного учета числа получаемых у дрозофилы дета­лей в зависимости от абсолютной величины дозы (ионизирующей способно­сти) Х-лучей. Были применены наиболее подходящие, сложно составленные линии дрозофилы и получены вполне точные результаты. Определенный вы­вод автора – интенсивность радиации в природе недостаточна для объясне­ния естественного трансмутационного процесса у дрозофилы – имеет весьма важное теоретическое значение. В работе этот вывод подкрепляется очень свежей сводкой новейших (за последние месяцы) литературных данных. Ра­бота должна быть напечатана в самом скором времени в виду ее выдающего­ся интереса для русских генетиков.

Вторая работа – отчет об экспериментальной проверке исследования Гольдшмита, опубликованного летом 1929 года, по вопросу о влиянии высо­кой температуры на мутационный процесс. Это был первый опыт такой про­верки в Москве, предпринятый совершенно самостоятельно.

Проверка дала отрицательные результаты, но это не умаляет ее значе­ния.

Третья работа – детальное изучение одной новой мутации, получен­ной в опыте вызывания мутаций у дрозофилы действием радия. Автор разви­вает предположение, что найденный им новый ген помещается в У-хромосоме – явление, заслуживающее особого внимания у дрозофилы.

В.Эфроимсоном написаны еще две работы «Трансмутирующее дейст­вие Х-лучей на половые клетки Dr. melanogaster и «Мозаические мутации и их общее значение»; но этих работ я не видел. Не подлежит сомнению, что В. Эфроимсон не потерял даром того времени, которое провел вне стен университета. За год он сформировался, как активный научный работник. Было бы очень желательно предоставить ему возможность закончить университет и приобрести все связанные с окончанием права. За 1929/30 год на физмате был, кажется, только один студент, закан­чивавший четвертый курс по генетической специальности. Между тем спрос на таких специалистов в настоящее время в связи с реконструкцией живот­новодства очень велик и было бы нерационально с точки зрения советского строительства растрачивать хорошо подготовленные кадры."

Эфроимсона не вернули. Зато он начал работать в Ме­дико-биологическом институте у Соломона Григорьевича Левита. В 1932 году Эфроимсон пришел к мысли о существовании равновесия между мутацион­ным процессом и отбором, а главное к тому, что на основании этого равно­весия можно сделать совершенно неожиданный вывод – определить частоту мутирования у человека. То есть речь шла как о чем-то совершенно очевид­ном – о существовании естественного отбора у человека. По тем временам это считалось криминальным. Это было в самом начале тридцатых, когда в генетике, и особенно в генетике человека, отождествлявшейся тогда с евге­никой, стали сгущаться тучи идеологического погрома, когда праздновали свои первые победы «последовательные материалисты», борцы за пролетар­скую науку. Когда на евгенику уже наклеили ярлыки: «служанка фашизма», «расистская идеология»...

Опубликовать открытие и формулу для вычисления скорости мутаци­онного процесса Владимир Павлович не успел – в декабре 1932 года его аре­стовали – якобы за участие в антисоветской организации (кружок по изуче­нию философии, осколок Вольного философского общества).

«Я был обвинен в антисоветской деятельности, в распространении антисоветских убеждений, хотя у меня в то время не было не только антисовет­ских убеждений, у меня вообще никаких политических убеждений не было.. Следствие проходило без избиений, но на сплошном обмане и шантаже. Помню, мне пытались очень настойчиво доказать, что на меня повлиял либо отец, либо Н.К.Кольцов. И поскольку я никаких показаний ни на отца, ни на Кольцова не давал, была разыграна целая сцена, из которой я должен был сделать вывод, что отец арестован вторично. Впрочем, это одна тысячная доля того, что мне пришлось наблюдать, сидя во внутренней тюрьме своего родного дома на Лубянке, 2».

Есть сохранившаяся записка Владимира Павловича. Памятка «на всякий случай».

«Отец одного юноши, юрист, получил через расстрел десять лет тюрь­мы по дутому обвинению, которое ему «эксперты» не дали опровергнуть даже на гласном, «открытом» суде. Через пять лет он был освобожден по состоя­нию здоровья. А еще через год был арестован его сын и по тотальной не­опытности проморгал, как следователи органов пришили ему дело. Выйдя, в свою очередь, на свободу, он спросил отца, почему же тот не предупредил его обо всех фокусах следствия... Отец ответил: «Я не хотел, чтобы ты рос антисоветчиком».

Владимир Павлович впоследствии говорил: «Честно говоря, более убе­дительной школы антисоветизма, чем та, что я прошел за время пребывания на Лубянке, мне никогда больше проходить не приходилось».

От него требуют показаний на Николая Константиновича Кольцова, что Кольцов сочувствует фашизму, занимается антисоветской агитацией и пропагандой...

О нескольких эпизодах этого следствия Владимир Павлович рассказы­вал, в «качестве курьезов»…

«Мне зачитали стихотворение Александра Сергеевича Боброва, моего знакомого по университету, в связи с арестом которого и на меня набрали материал. Бобров был талантливым поэтом.

За творчество, за мужество, За весь кольцовский стан, За крепкое содружество Генетиков всех стран?

И задают письменно, в протоколе, такой вопрос: «Против кого нужно мужество «кольцовскому стану» в стране победившего пролетариата?»

Или еще одна история: «Меня допрашивали следователи исключительно «двухромбовые». С 1933 года все они были с двумя ромбами. А когда вдруг неожиданно появился следователь с одним ромбом, то он даже как бы извинялся, что такой «недоромбленный». Он, кстати, во время обысков подтибривал книжки... Гумилева любил.

Следователь с двумя ромбами все время уговаривал меня «идти в Каноссу». Что такое Каносса... Это замок маркграфини Матильды. Кстати, Микеланджело заявлял, что своим творчеством обязан происхождению от графов Каносских. Император Священной Римской империи Генрих IV очень успешно воевал с папой римским Григорием VII, но в конце концов все-таки был вынужден смириться и в 1077 году пришел в Каноссу, где в то время находился папа. Три ночи стоял на коленях с веревкой на шее – ка­ялся, униженно вымаливал прощение.

«Владимир Павлович, идите в Каноссу», – говорит мне следователь. И спрашивает, негодяй, – «А вы знаете, что такое Каносса?»

Я беру лист бумаги и начинаю писать мелким почерком стих Гейне, по-немецки:

Сова изучала пандекты,
Каноническое право и глоссы.
И когда она приехала в Испанию,
Спросила, что такое Каносса…

Для вашего сведения, пандекты – это сочинения древнеримских юристов…
Он взял лист и говорит: «Здесь мелко написано»...

– Это по-немецки.
– Переведите…

Я перевел. Он обозлился и обозвал меня сволочью. Кстати, тогда это было совсем не принято. Потом-то уже крыли и матом, а тогда даже не об­зывали.»

Приговор – три года лагеря. «За отказ от дачи ложных показаний», – шутил Владимир Павлович…

Герман Джозеф Меллер, будущий Нобелевский лауреат, работавший в те годы в СССР в институте Левита, написал 16 мая 1934 года:

«Всем, кого это может касаться. Настоящим заявляю, что по моему твердому убеждению биологические работы Владимира Павловича Эфроим­сона представляют высокую научную ценность. Несмотря на его молодость, результаты его исследований, которые он к настоящему времени опублико­вал, представляются мне исключительными и свидетельствуют об уме боль­шой проницательности и творческой силы. Кроме как с научной стороны я совсем не знаю Эфроимсона, но еже­ли бы другие соображения позволили, я хотел бы надеяться, что ему будет дана возможность продолжать вносить свой вклад в науку».

В 1937 арестуют и расстреляют Соломона Григорьевича Левита.

Меллер уедет в Америку и в 1946 году получит Нобелевскую премию за работы по мутагенезу.

А Эфроимсон до 1935 года останется в лагере.

«Это была чудовищная жизнь. Мы страшно голодали. Проголодать слишком долго и слишком сильно было очень опасно, потому что после этого было бы очень трудно вырабатывать норму. Работа была очень тяжелая: прокладывалась дорога в Горную Шорию. Надо было срывать целые холмы земли и заваливать ею ущелья. Тачка, лопата... Зимой – аммонал, потому что глина смерзалась, взять ее можно было только ломом. Надо было вырабаты­вать норму, вернее 125% нормы, чтобы получить 1100 г хлеба. 1100 г. хлеба – это 1870 калорий. Приварок был ничтожный, может быть 600 калорий. А за день работы расходовалось 4,5–5 тысяч калорий. Была прямая зависимость между тем, сколько человек съест и сколько «сработает», поэтому все силы уходили только на работу. Ничего, никаких человеческих чувств не остава­лось. Самое унизительное в голоде это то, что он не дает ни о чем думать, кроме голода.»

Между первым лагерем и войной, меньше, чем за пять лет, он завер­шил работу над двумя диссертациями. Об этом периоде нужно рассказывать очень подробно, но я ограничусь самым минимумом.

Кандидатскую делал сначала в Ташкенте, куда разрешили поехать. В Среднеазиатском институте шелководства Эфроимсон занял место уехавшего из Ташкента в Москву Бориса Леонидовича Астаурова. До него в том же ин­ституте работал Николай Константинович Беляев – они вместе с Астауровым составляли «великолепную упряжку» первоклассных исследователей. Беляев был блестящим экспериментатором. После Ташкента Беляев уехал в Тбилиси и там в 1937 году был арестован и расстрелян. А Эфроимсона в августе 1937 года увольняют из института, через два месяца – уголовное дело по обвине­нию в антисоветской деятельности (дело только через год закрыли за отсутст­вием состава преступления).

Из рассказов Владимира Павловича: «Для меня 37-й год прошел бла­гополучно. Меня только выгнали вон «за полную безрезультатность научных работ за полтора года» и уничтожили подопытный материал. Командовал де­лом этим заместитель директора института, за полгода до этого происшествия перешедший к нам с поста директора пивоваренного завода...»

Не будем задаваться вопросом, понимали ли «коллеги» по институту, что они творили, когда травили Эфроимсона. Об этом спрашивали у него те «два майора из органов», к которым он пошел «узнавать», не связано ли увольнение из института с его прошлой судимостью. Не будем задаваться вопросом, понимали ли они, что делали, когда сжигали чистые селекционные линии, выведенные Эфроимсоном, – уникальный материал, благодаря кото­рому можно было бы уже тогда решать самые насущные проблемы шелковод­ства. Хотя бы все с той же точки зрения «советского строительства», о кото­рой писал Кольцов, понимали ли они, что это именно их действия можно расценить как вредительство...Да нет, не понимали. Это было не вредитель­ство – это было варварство.

«"институт знал, что Эфроимсон работает по 16–18 часов в сутки, и понятно было, что ни один идиот не станет столько работать, если перед ним не стоит какая-то очень интересная задача. Но для замдиректора ин­ститута такие проблемы, как давление мутационного процесса, концентрация деталей, андрогенез, корреляционные связи – были абсолютно пустыми сло­вами. Но очень заманчиво было выгнать из отраслевого института одного из последних менделистов-морганистов, дабы выслужиться перед хозяином ВАСХНИЛ – Лысенко."

Уволенный генетик, единственный остававшийся тогда в Ташкенте нераскаявшийся менделист-морганист, обвиненный в антисоветской деятельности, пережив тяжелейшее потрясение, сел писать книгу по генетике и се­лекции тутового шелкопряда.

Когда-то Кольцов внушал своим ученикам: «Для настоящего учёного, кроме науки как таковой, ничто не может быть целью жизни. Но для того, чтобы достичь чего-то стоящего в науке, нужно быть абсолютно искренним, абсолютно честным человеком». Много лет спустя Эфроимсон добавил к этим словам учителя: «Николай Константинович, воспитывая нас, не знал, что науке можно очень сильно помешать. Тем более, он не знал, что это так легко сделать: достаточно подменить цель или не заметить, что человека в науку толкает не любовь к другим, не любовь к науке, не жажда постичь истину, а любовь к себе, эгоизм. Или допустить, чтобы в науке начали заправ­лять люди, для которых само собой разумеющиеся нравственные ценности, законы морали, порядочность, честь, правда – лишь «сказочки для идиотов», а жажда власти, высокого положения и бессовестное стремление к удовлетво­рению собственных потребностей – основные движущие мотивы всякой дея­тельности».

Написанную книгу рассыпали в наборе. Плод каторжного труда – се­лекционные линии шелкопряда – сожгли.

Безработица, поражение в правах после отсидки по 58-й статье... Еле-еле устроился работать. Сначала на Украине, в городке Купянске, в местной школе преподавал немецкий язык...

«Я купил свои классы сходу вопросом: «Пусть, кто знает какой-нибудь предмет скучнее немецкого языка, поднимет руку». Ни один не поднял ни в одном из парных 5–8 классов. Ну вот, – говорю, – предлагаю учиться интересно­. Но если хотите, чтобы был толк, придется поработать и дома. Три урока – запоминаем слова и правила. Дома повторять каждый раз. Четвер­тый урок – викторина.»

Учителем он проработал год. Потом устроился в Мерефу на шелко­водческую станцию. До ближайшей библиотеки в Харьковском университете надо было добираться несколько часов. Однако ни в чем не уступил, оста­вался классическим «вейсманистом-морганистом» и не шел ни на какие сделки с лысенковской камарильей. Писал кандидатскую диссертацию. Женился. На замечательной Ма­рии Григорьевне Цубиной. Марья Григорьевна была невообразимо красивой. Она тоже генетик, училась у Кольцова. Дружили они с юности. Владимир Павлович говорил: «Мне тогда казалось, что наконец-то наступил какой-то жизни. Что я все-таки могу завести семью. У Марии Григорьевны уже была дочка, и мне казалось, что впереди у нас масса времени­, которое можно отдать работе, семье».

Он жил в Мерефе, наведывался регулярно в Харьков, в университет, в библиотеку. Написал кандидатскую диссертацию, защитил ее в конце мая 1941 года. Заново переписал книгу по шелкопряду. Ее решили напечатать в Харькове. Но не успели. Началась война. Книга по генетике тутового шелкопряда­ так и осталась неопубликованной.

Потом была война. Можно много рассказывать о том, как служил эпидемиолог и разведчик, старший лейтенант Эфроимсон. Но это – история для книги. Об одном только упомяну: в конце февраля 1945 года он подал по начальству рапорт о том, что советские солдаты насилуют немецких жен­щин и детей. То, что происходило тогда, потом назвали «эксцессами»... Вла­димир Павлович считал, и конечно же был прав, что эти самые эксцессы за­ставят уже практически поверженную фашистскую Германию еще несколько месяцев бешено сопротивляться наступающей Советской Армии.

«Недавно в одной «тамиздатской» книге напечатали, что я «защищал честь немецких женщин». Это не совсем так – я защищал честь Советской Армии и будущее». «Защищаешь врага?» – отреагировали товарищи-командиры. А он не врага защищал, он защищал Человека от Зверя. Врагов, фашистов, фашизм он ненавидел яростно. Но до последних дней своей жизни вспоминал Владимир Павлович спасенных им тридцатилетнюю сте­нографистку из Берлина и ее пятилетнюю дочь. Мать перерезала вены на своих руках и на руках дочери. Обеих изнасиловали советские солдаты…

Эфроимсон: «Я не хотел бы, чтобы меня сочли сентиментальным не­женкой. При мне на Смоленщине раскапывали огромную могилу примерно на семь тысяч расстрелянных. Через пару месяцев после освобождения Майданека я видел там гору обуви и многое другое, что оставалось от нескольких сотен тысяч уничтоженных в газовых камерах людей. Если бы случилось так, что я оказался бы с пулеметом перед толпой пленных эсэсовцев-палачей и знал бы, что этих эсэсовцев могут освободить немцы, я не задумываясь от­крыл бы пулеметный огонь. Но мне надо было знать, что это – виновники, это – палачи. А здесь речь шла о гражданском населении .» Но тогда исто­рия с рапортом окончилась вроде бы как благополучно..

А когда кончилась и война, Эфроимсон вернулся к генетике. Работа над докторской диссертацией в Харьковском университете, преподавание. Ставка доцента. Защита докторской диссертации в 1947 году. Через четверть века, в 1962 году, когда ему наконец-то «возвращали» докторский диплом, происходила вполне детективная история, в которой на стороне Эфроимсона сражались И.Е.Тамм, В.А.Энгельгардт, И.Л. Кнунянц, А.Н.Несмеянов. Од­нако до этого было еще далеко, а вот до августовской сессии ВАСХНИЛ и ареста – близко.

В феврале 1948 году его выгнали из университета. Комиссию, которая решала его судьбу, возглавлял ставший впоследствии уважаемым академиком заместитель министра высшего образования, нефтехимик Топчиев. Обосно­вание увольнения: «раболепство перед Западом… поступки, порочащие высо­кое звание преподавателя высшей школы». Владимир Павлович шутил, что выгнали его, к счастью, за дело. Он перевел и раздал студентам статью блестящего Феодосия Добжанского. В этой статье были высказаны взгляды на некоторые «теоретические постулаты» лысенковщины. Владимир Павлович стал «тунеядцем», поскольку никто, естественно, не решался взять его на работу. За тунеядство его и арестовали в мае 1949 года.

А пока он метался между Харьковом и Москвой. И – отчаянно рабо­тал. Именно в эти месяцы, меньше, чем за год, Владимир Павлович совер­шил еще один поступок, вполне, по тем временам, «безумный». Он собрал воедино весь «корпус» лысенковской литературы, проанализировал все «новаторские» положения лысенковской школы и написал фундаментальный труд на триста страниц «Об ущербе, нанесенном СССР новаторством Лысен­ко». Эфроимсон считал, что именно он обязан раскрыть глаза руководителям страны на истинное положение вещей и в генетике, и в биологии, и в сель­ском хозяйстве «Если не я – то кто! »

Должна была открыться августовская сессия ВАСХНИЛ. Он рвался в бой – выступить! Показать, в чем состоит суть лысенковщины. Сказать правду! Бороться за справедливость! Но его отговорили выступать – отгово­рили друзья, жена, все близкие ему люди. Отговаривали так: он – слишком одиозная фигура, а посему очень удобная мишень для лысенковцев. Бывший враг народа, космополит, тунеядец... А Мария Григорьевна нашла еще один, последний довод. Мария Григорьевна сказала: «Волк, ты хочешь бороться за справедливость? Хорошо. Ты прав. Только, пожалуйста, назови мне, пожалуйста, хотя бы один случай, приведи мне хотя бы один пример, когда где-либо что-либо совершалось по справедливости. Один-единственный. Если назо­вешь – я тебе скажу – «Иди, выступай»... И Владимир Павлович, рассказывая мне об этом разговоре уже в 1988 году, незадолго до своей смертельной бо­лезни, так прокомментировал его: «Я не нашел, что ей сказать. Нет, конеч­но, бывало и не раз, что справедливость побеждала в конце концов. Но это каждый раз достигалось такими потерями, такой борьбой, таким кровопроли­тием, что назвать такую победу победой справедливости у меня бы язык не повернулся».

Он не выступил на сессии ВАСХНИЛ, согласившись, что у адвоката генетики не должно быть столько «уязвимых для врагов мест». Но отказался от выступления, лишь договорившись с А.А. Богдановым-Малиновским, что за них двоих выступит тот. Александр Александрович не пришел на заседание сессии... «Понятно, что струсил, – но надо было мне сказать – я бы все равно тогда выступил».

Но еще до сессии он отвез свой трехсотстраничный труд в Отдел нау­ки ЦК, Юрию Жданову. «Докладную записку»… Труд был прочтен, Эфро­имсон – арестован. Ему предъявили обвинение в... клевете на Советскую Армию .. Это произошло в мае 1949 года.

продолжение следует

Оригінал взято тут.  Продовження викладені тут і отут.