Юрій Афанасьєв, 2001:

[aakina]

Цитати:

Закрепление образа „опасной страны“ неизбежно приведет к неприятию и отторжению российской политики, а впоследствии - к столь же неизбежному народнохозяйственному коллапсу. Без развития, основанного на доверии, без всестороннего сотрудничества с демократическим, технологически развитым Западом в современных условиях - нравится это или нет глашатаям российского величия, исключительности и самодостаточности - мы неизбежно приближаем политическое и экономическое самоубийство.

Из языка власти, а потом и социальной элиты – интеллигенции – ушла лексика социальных перемен, слова о реформах, о "нормальном" обществе, мировом контексте и т. п. Сегодня нет ни одной различимой авторитетной группы, силы, слоя в обществе, которые бы определяли себя подобными словами и, что важней, связывали бы собственную судьбу с соответствующими процессами. Доля людей, заведших собственное дело, на протяжении всех "пореформенных" лет не меняется – меньше 4 % взрослого населения. Абсолютное большинство российских граждан за вторую половину 90-х годов показало, что не хочет жить иначе. Не "лучше или хуже", а попросту "по-другому".

Сколько-нибудь самостоятельной фигурой для российского общественного сознания перестал быть и "Запад". Значения этой обобщающей инстанции – и реальной, и воображаемой – тоже переосмыслены в негативном плане. Сыграла роль и старая, еще пушкинских (если не петровских) времен традиция: отворачиваться от Запада, как только он начинает критиковать Россию (подобные двойные стандарты – важный механизм пассивной адаптации к сложным обстоятельствам, ухода от реального выбора и самостоятельного действия).
Ощутимые различия между разными социальными группами, между партиями и политиками, которые брались так или иначе представлять интересы общества, сегодня практически стерты. Партийной системы как таковой в стране нет. Это в полной мере проявили последние президентские выборы. Все оппоненты главного кандидата получили меньше голосов, чем на предыдущих. Ни о какой "третьей силе", вроде Лебедя, собравшего в 1996 году одиннадцатимиллионный электорат, речи уже не заходило. Напротив, в стремлении не упустить возможности присоединиться к побеждающей власти за Путина проголосовали 12 % вчерашних коммунистов, почти 40 % прежних "яблочников", больше 40 % элдэпээровцев, свыше двух третей "правых" и 70 % сторонников ОВР – не говоря уж о почти поголовном "Единстве".

Главной фигурой политической и общественной сцены стал политик-демагог в паре с создающим его имидж прагматичным, а то и попросту циничным технологом-PR'овцем (все выделено мной. – Ю. А.). Политическая и – шире – общественная ситуация на нынешний день такова: проблемы ценностей, целей, альтернативных путей движения общества, реальных изменений в стране сменились "рабочими" вопросами сосредоточения и удержания власти, а соответственно – задачами "политтехнологии", которая обеспечивает этой власти, когда надо, максимальную и недифференцированную поддержку.

Устройство политического поля выглядит сейчас так: никаких политических институтов и независимых сил в обществе (самостоятельный парламент, различные партии, компетентные и авторитетные средства информации) не существует.
/.../
Новых публичных фигур нет. Полинявший политический и общественный подиум заполнили исключительно остатки советской номенклатуры последнего призыва. Массовая растерянность, катастрофические настроения, а затем нарастающая у образованных слоев государственных служащих (людей с "поплавками") ксенофобия, ориентация на символы и престиж державы, реанимированный комплекс российской исключительности и прочее показали, что никаких других профессиональных функций за пределами обслуживания власти этот контингент выполнять не в силах.

Характерно возвращение на авансцену прежних советских учреждений из разряда Минкультуры и Минпечати. Однако тенденция не ограничивается вчерашними государственными монополиями. Значительно шире ее социальный смысл. Речь, в потенции, идет о публичном утверждении такой фигуры, как назначенный и узаконенный высшей властью ("уполномоченный") хозяин выделенных ему ресурсов – будь то природных, хозяйственных, информационных и прочих. /.../
Это, понятно, не партнер власти, а ее слуга. Такие персонажи – не элита.
/.../
Еще один, тоже не очень новый социальный персонаж сегодня – "человек незнающий" (в терминах социологических анкет – "затрудняющийся ответить"). Его значимую часть составляют группы, за 90-е годы разочаровавшиеся в идеях и символах, которые вчера поддерживали ("перестройка", "реформы", "Запад"). Вначале они проявляют себя именно в отказе от определенных ответов: это первая фаза – отчуждение от позитивных оценок настоящего. Затем дрейфуют в сторону наименее обеспеченных любыми ресурсами групп (более пожилых, менее образованных, низкодоходных), которые в силу своего социального положения и скудости символических ресурсов первыми стали давать негативные оценки нынешней ситуации, будущего, либо придерживались их уже с самого начала.

При такой диффузии подобные оценки теряют определенность, осознанность. Они образуют общий негативный "горизонт" ожиданий. На следующей фазе не конкретизируемое, "блуждающее" недовольство создает ценностные предпосылки для появления в обществе – по контрасту – идей "твердой руки", наведения "жесткого порядка". А соответственно – для оправдания чрезвычайных мер, состояния всеобщей мобилизованности, укрепления изоляционистских настроений.
/.../
Программный тупик, отсутствие в стране позитивных идей и целей реальных социальных изменений, потеря обществом его социальной формы (можно сказать, его "массовизация", причем во многом — по советскому образцу), с одной стороны, делают необходимыми новые и новые витки экстренной мобилизации за счет ксенофобии и страха...

Джерело