![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aakina
А раз так, то строить прогнозы затруднительно: слишком многое в переломные моменты зависит от роли личности. Однако в разговоре с нами Пастухов детально очертил все возможные сценарии, описал картину мира, какой она видится из Кремля, и пояснил, в каком случае возможна настоящая война с Западом.
– С каким периодом российской истории можно сравнить нынешнюю эпоху?
– Нынешняя ситуация уникальна и никаких по-настоящему серьезных прецедентов в русской истории не имеет. Но в силу того, что русская история выглядит цикличной, можно говорить о внешнем сходстве сразу с несколькими периодами.
– Нынешняя ситуация уникальна и никаких по-настоящему серьезных прецедентов в русской истории не имеет. Но в силу того, что русская история выглядит цикличной, можно говорить о внешнем сходстве сразу с несколькими периодами.
Первый – это «период реакции» 1912–1917 годов, эпоха, предшествовавшая Февральской революции, со свойственными ей разложением, распутинщиной, окончательным распадом и деградацией государственной машины, нарастанием центробежных тенденций. Эта схожесть очень остро ощущается. То есть нынешняя ситуация – это в первую очередь такой предшестнадцатый год.
Второй – послевоенная заморозка 1948–1953 годов, то есть эпоха «осени патриарха»: запутавшиеся в интригах друг против друга вожди, ощущение глобального политического цугцванга, быстрый переход в отношениях с Западом от сотрудничества к конфронтации.
И наконец, третий период – это пик застоя, 1978–1983, с Афганистаном, сусловщиной, экономической стагнацией.
Эти периоды выпукло вырисовываются и выстраиваются в один ряд. Но все-таки предпочтительнее выглядит аналогия не с советским временем, а с крахом империи.
– Неизбежно ли политическое ухудшение?
– Тенденция состоит в том, что новые зоны «частной свободы» будут закрываться. Сколько это займет времени, неизвестно. Но между Россией, скажем, 1925–1926 годов, в которой убили Фрунзе, и Россией 1934-го, в которой убили Кирова, была такая же огромная пропасть по всем зонам свободной частной жизни. При всем ужасе большевистской диктатуры 1925–1926 годов в России оставались «профессора Преображенские» со своей частной практикой и возможностью порассуждать о советских газетах. Но профессор Преображенский, помещенный Булгаковым в контексте 1935–1937 годов, был бы уже невозможен. Пространство частной свободы почти целиком закрылось.
Если не случится ничего экстраординарного, то все будет происходить в соответствии с известным законом Паркинсона, согласно которому вещи, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Все тенденции, которые сегодня только намечены, дойдут до своего логического конца.
Возможно ли, что этого не случится? Да. Но надо, чтобы что-то переломило эти тенденции. А для этого необходимо движение воли, вообще совершение исторического подвига. Это гораздо сложнее. В истории чаще срабатывают простые схемы, поэтому я вынужден предположить, что с точки зрения теории вероятности больше шансов, что все будет пущено на самотек, а следовательно, станет только хуже.
– В чем, на ваш взгляд, секрет популярности Владимира Путина?
– Во-первых, это животный страх людей перед будущим, потому что сзади маячат девяностые со всеми их приватизациями, дефолтами и так далее. В целом непонятно и то, что нас ждет впереди. Поэтому срабатывает нормальный стадный инстинкт. Когда лев приближается к стае антилоп, они все группируются вокруг вожака. И в этот момент никто не выясняет, хорош вожак или плох. Общество не уверено в себе. Все это бахвальство, которое развилось после конфликта с Украиной, носит компенсаторный характер, потому что любая агрессия – проявление комплекса неполноценности. Это ощущение неполноценности, чувство скрытого и подавленного страха как раз и компенсируется сегодня общей агрессией и стремлением сплотиться вокруг вождя.
Второй фактор – органичность Путина. Сегодня он один из немногих политиков, кто разделяет главную психологическую травму народа: не игнорирует версальский синдром, а спекулирует на нем. Российское общество поражено версальским синдромом и в этом смысле очень близко подошло к тому состоянию, в котором находились немцы в конце двадцатых-тридцатых годов. Это униженная империя, униженный имперский народ. И Путин дает ответы, которых от него на самом деле ждут.
Наконец, третий фактор.
– Какие факторы могут стать причиной обрушения рейтинга Путина?
– Этот рейтинг будет существовать именно столько, сколько Путин находится у власти. Путин, как и СССР, уйдет непобежденным. На референдуме о сохранении СССР в марте 1991 года проголосовали за как раз 80 с хвостиком процентов граждан, которые сегодня голосуют за Путина. Это же анекдотично. Ровно через шесть месяцев под свист и улюлюканье всех тех, кто сегодня говорит о великой и имперской России, СССР развалился. Помогли ему эти 80 с лишним процентов? Нет. И Путину не помогут. Его рейтинг носит производный характер. Это рейтинг не Путина как личности, а рейтинг вождя. Случись смена вождя – и у нового будут те же 86%.
Природа путинского рейтинга такова, что Путин является тефлоновым. Мне очень трудно представить, что может произойти, чтобы рейтинг Путина упал раньше, чем он потеряет власть. Единственная возможная причина – поражение в крупной серьезной войне. Не дай бог, конечно.
– Кто мог бы стать альтернативой Путину?
– Не стоит переоценивать силу телевидения. Оно не является таким мощным оружием, каким было у советских властей. При этом и советским властям оно не помогло.
Безальтернативность Путина – абсолютнейший пропагандистский миф. Потому что в русской истории любому человеку находилась альтернатива. Но русская история устроена таким образом, что, пока некая альтернатива не реализует сама себя, ее никто не видит.
Есть либерально-конституционная альтернатива, которая на сегодняшний момент ассоциируется с двумя именами – Навальным и Ходорковским, или с даже с обоими сразу. Объединения тоже нельзя исключать. Между Лениным и Троцким были весьма непростые отношения, но тем не менее к власти пришли они вместе. Между Гавелом и Клаусом отношения были еще хуже, чем между Лениным и Троцким, но к власти они тоже пришли вместе.
Есть, скажем так, консервативно-демократическая альтернатива Путину, и в ней очень большой набор имен. Это люди типа Кудрина, может быть, Шойгу. То есть те, кто находится внутри аппарата или рядом с аппаратом, но при этом занимают сдержанную позицию в отношении той политической и идеологической вакханалии, которая ассоциируется с брендом «Крым наш».
Третья альтернатива носит реакционный характер. И здесь выбор обширный. Это люди типа Гиркина-Стрелкова с Рогозиным – по отдельности или, не дай бог, вместе взятые.
Но сказать сейчас, у какой альтернативы больше шансов, невозможно. Это знаменитая игра в русскую рулетку, когда неизвестно, какой патрон рано или поздно выстрелит. Дать прогноз нереально в силу того, что страна находится на историческом переломе, когда роль субъективного фактора чрезвычайно высока.
– Как долго государство может существовать без стратегии будущего?
– У российского руководства есть стратегия. Другое дело, что она неэффективна и опирается на ошибочные предпосылки. У Кремля и лично у Путина сформировано глубокое убеждение в том, что Запад обречен на умирание, что он переживает глубочайший кризис и что одним из следствий этого кризиса будет мировой конфликт, при котором – а есть и такая точка зрения – третья мировая война как неотъемлемая часть борьбы за ресурсы все равно неизбежна.
– Давайте смоделируем ситуацию, при которой минский процесс заканчивается безрезультатно. У людей, которые сегодня окопались в Донецке и Луганске, есть свои виды на жизнь, которые не всегда целиком и полностью совпадают с видами Кремля. Эти люди будут стремиться провоцировать ситуацию к обострению и при этом, естественно, найдут поддержку у самых разных людей – от чиновников в Кремле до людей в ГРУ и Генштабе, которые их будут вдохновлять. В этой ситуации кто-то спровоцирует попытку реализовать так называемый план «Б», который подразумевает возвращение к идее создания коридора между Ростовом и Тирасполем. Я не говорю уже о том, что потребность в таком коридоре растет каждый день в силу блокады, которую Украина и Молдавия устроили Тирасполю. Локальный конфликт обернется крупномасштабным конфликтом, который охватит как минимум девять-двенадцать юго-восточных областей Украины.
А теперь представим себе положение Запада. Там есть свои принципы и ограничения, свое понимание того, что можно позволить, а что нет. И в условиях, когда конфликт выйдет за пределы Донецка и Луганска, США, с большой вероятностью, примут решение о поставке Украине летального оружия. В ответ Россия окажет сепаратистам поддержку авиацией, потому что иначе Украина задавит пророссийские анклавы с воздуха. В рамках этих процессов могут пострадать западные военные советники. Могут и будут страдать. И дальше что? Кто должен уступить?
– Что это за условия?
– Первое: признание права России на внерыночное доминирование, политическое и экономическое, на территории бывшего СССР. Наша доктрина сегодня заключается в следующем: Запад должен смириться и сказать, что Украина, Грузия, Молдавия, Азербайджан – это наша вотчина. Что хотим, то и делаем. То есть предлагается как бы Варшавский договор нового времени.
Второе: Крым таки наш. Потому что это уже функционально важный элемент мобилизационного плана, мы его отдать не можем ни при каких обстоятельствах.
И третье: принцип невмешательства во внутренние дела. То есть никаких больше «списков Магнитского». Мы к вам не лезем, и вы к нам не лезьте.
– Может ли Запад принять условия Путина?
– На Крым Запад, безусловно, мог бы закрыть глаза. Но Запад не готов к другим ключевым элементам: признать имперские амбиции России в части контроля над постсоветским пространством и встать на позицию невмешательства во внутренние российские дела. Запад просто не сможет закрывать глаза на нарушения прав человека. Но и Россия не сможет отказаться от своих условий. Истерия и идеологическая кампания внутри страны до такой степени продвинулись вперед, и Кремль в этой кампании до такой степени впал в зависимость от небольшой, но достаточно маргинальной, очень шумной группы националистически озабоченных граждан, что любой отказ от одного из элементов плана будет воспринят как предательство. Кремль стал заложником своих страхов.
– Чего Кремль добивается на Украине?
– Есть несколько ситуаций, которые выгодны или невыгодны Кремлю. Самый страшный сон – это присоединение Донбасса с его голодными шахтерами, разваленной промышленностью, завышенными ожиданиями и левацкими настроениями к России. Этот сценарий никому в Кремле не нужен.
– Какой план у Киева по Донбассу?
– Украину тоже устраивают два сценария. Первый – при котором она все-таки устанавливает над Донбассом контроль. Но это практически утопия.
Второй, наиболее для нее оптимальный, – чтобы Кремль забрал Донбасс вместе со всеми сепаратистами, и на этом бы Украина данную страницу истории закрыла и сосредоточилась бы на реформах (хотя на словах, конечно, взывала бы к справедливости и возмездию). Донбасс стал бы тогда для Украины чем-то вроде Курильских островов для Японии.
Так что со стороны России идет очень простая игра: реализовать концепцию Троцкого «ни мира, ни войны». Но этот сценарий опасен именно рисками эскалации. Крупный его недостаток состоит в том, что рано или поздно там все может полыхнуть, но уже не в масштабах конфликта между Россией и Украиной, а полноценный и открытый конфликт между Россией и Европой.
– Как надолго может затянуться холодная война с Западом?
– Самый простой ответ заключается в том, что противостояние России и Запада является их нормальным, естественным состоянием. И противостояние будет продолжаться именно столько, сколько будут сохраняться различия между Россией и Западом.
Одинаковой аномалией является и сегодняшняя истерия, и щенячье западничество начала 90-х. Мы должны стремиться не к тому, чтобы установить с Западом какие-то нереально идеальные отношения, которых нет и быть не может, а к тому, чтобы научиться с ним цивилизованно конкурировать по определенным правилам. К сожалению, пока нормальной конкуренции препятствует различие в убеждениях и ценностях. Россия сегодня так далеко отошла от христианских ценностей, которые при этом активно декларирует, что найти общий язык с Западом, пока эти ценности не будут приведены в какой-то порядок, невозможно.
Нормализация, если она и произойдет, возможна только после смены режима в России.
Источник: https://slon.ru/posts/55902
Второй – послевоенная заморозка 1948–1953 годов, то есть эпоха «осени патриарха»: запутавшиеся в интригах друг против друга вожди, ощущение глобального политического цугцванга, быстрый переход в отношениях с Западом от сотрудничества к конфронтации.
И наконец, третий период – это пик застоя, 1978–1983, с Афганистаном, сусловщиной, экономической стагнацией.
Эти периоды выпукло вырисовываются и выстраиваются в один ряд. Но все-таки предпочтительнее выглядит аналогия не с советским временем, а с крахом империи.
– Неизбежно ли политическое ухудшение?
– Тенденция состоит в том, что новые зоны «частной свободы» будут закрываться. Сколько это займет времени, неизвестно. Но между Россией, скажем, 1925–1926 годов, в которой убили Фрунзе, и Россией 1934-го, в которой убили Кирова, была такая же огромная пропасть по всем зонам свободной частной жизни. При всем ужасе большевистской диктатуры 1925–1926 годов в России оставались «профессора Преображенские» со своей частной практикой и возможностью порассуждать о советских газетах. Но профессор Преображенский, помещенный Булгаковым в контексте 1935–1937 годов, был бы уже невозможен. Пространство частной свободы почти целиком закрылось.
Если не случится ничего экстраординарного, то все будет происходить в соответствии с известным законом Паркинсона, согласно которому вещи, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Все тенденции, которые сегодня только намечены, дойдут до своего логического конца.
Возможно ли, что этого не случится? Да. Но надо, чтобы что-то переломило эти тенденции. А для этого необходимо движение воли, вообще совершение исторического подвига. Это гораздо сложнее. В истории чаще срабатывают простые схемы, поэтому я вынужден предположить, что с точки зрения теории вероятности больше шансов, что все будет пущено на самотек, а следовательно, станет только хуже.
– В чем, на ваш взгляд, секрет популярности Владимира Путина?
– Во-первых, это животный страх людей перед будущим, потому что сзади маячат девяностые со всеми их приватизациями, дефолтами и так далее. В целом непонятно и то, что нас ждет впереди. Поэтому срабатывает нормальный стадный инстинкт. Когда лев приближается к стае антилоп, они все группируются вокруг вожака. И в этот момент никто не выясняет, хорош вожак или плох. Общество не уверено в себе. Все это бахвальство, которое развилось после конфликта с Украиной, носит компенсаторный характер, потому что любая агрессия – проявление комплекса неполноценности. Это ощущение неполноценности, чувство скрытого и подавленного страха как раз и компенсируется сегодня общей агрессией и стремлением сплотиться вокруг вождя.
Второй фактор – органичность Путина. Сегодня он один из немногих политиков, кто разделяет главную психологическую травму народа: не игнорирует версальский синдром, а спекулирует на нем. Российское общество поражено версальским синдромом и в этом смысле очень близко подошло к тому состоянию, в котором находились немцы в конце двадцатых-тридцатых годов. Это униженная империя, униженный имперский народ. И Путин дает ответы, которых от него на самом деле ждут.
Наконец, третий фактор.
Как ни парадоксально, в идеологической области оппозиция не выдвинула никакой реальной альтернативы: оппозиция Путину сегодня носит либо западнический, либо славянофильский характер. То есть, характер крайностей, ни одна из которых сегодня не приемлема. Это не то, что ожидает народ.
– Этот рейтинг будет существовать именно столько, сколько Путин находится у власти. Путин, как и СССР, уйдет непобежденным. На референдуме о сохранении СССР в марте 1991 года проголосовали за как раз 80 с хвостиком процентов граждан, которые сегодня голосуют за Путина. Это же анекдотично. Ровно через шесть месяцев под свист и улюлюканье всех тех, кто сегодня говорит о великой и имперской России, СССР развалился. Помогли ему эти 80 с лишним процентов? Нет. И Путину не помогут. Его рейтинг носит производный характер. Это рейтинг не Путина как личности, а рейтинг вождя. Случись смена вождя – и у нового будут те же 86%.
Природа путинского рейтинга такова, что Путин является тефлоновым. Мне очень трудно представить, что может произойти, чтобы рейтинг Путина упал раньше, чем он потеряет власть. Единственная возможная причина – поражение в крупной серьезной войне. Не дай бог, конечно.
– Кто мог бы стать альтернативой Путину?
– Не стоит переоценивать силу телевидения. Оно не является таким мощным оружием, каким было у советских властей. При этом и советским властям оно не помогло.
Безальтернативность Путина – абсолютнейший пропагандистский миф. Потому что в русской истории любому человеку находилась альтернатива. Но русская история устроена таким образом, что, пока некая альтернатива не реализует сама себя, ее никто не видит.
Безусловно, Путину есть альтернатива. Просто мы о ней «не знаем». Более того, даже нельзя говорить о какой-то одной-единственной альтернативе.
Кто видел альтернативу Николаю II до тех пор, пока он не подписал манифест об отрешении от власти? И кто видел в качестве этой альтернативы некоего гражданина Ульянова-Ленина, у которого шесть месяцев спустя после отречения императора от престола было около трех тысяч официальных сторонников в 150-миллионной стране? Кто видел альтернативу Сталину до того момента, пока он не упал с инсультом на даче и ему помогли умереть, оставив в таком состоянии? И кто видел в качестве этой альтернативы шута и клоуна Хрущева, который танцевал у Сталина на даче гопака?
Есть либерально-конституционная альтернатива, которая на сегодняшний момент ассоциируется с двумя именами – Навальным и Ходорковским, или с даже с обоими сразу. Объединения тоже нельзя исключать. Между Лениным и Троцким были весьма непростые отношения, но тем не менее к власти пришли они вместе. Между Гавелом и Клаусом отношения были еще хуже, чем между Лениным и Троцким, но к власти они тоже пришли вместе.
Есть, скажем так, консервативно-демократическая альтернатива Путину, и в ней очень большой набор имен. Это люди типа Кудрина, может быть, Шойгу. То есть те, кто находится внутри аппарата или рядом с аппаратом, но при этом занимают сдержанную позицию в отношении той политической и идеологической вакханалии, которая ассоциируется с брендом «Крым наш».
Третья альтернатива носит реакционный характер. И здесь выбор обширный. Это люди типа Гиркина-Стрелкова с Рогозиным – по отдельности или, не дай бог, вместе взятые.
Но сказать сейчас, у какой альтернативы больше шансов, невозможно. Это знаменитая игра в русскую рулетку, когда неизвестно, какой патрон рано или поздно выстрелит. Дать прогноз нереально в силу того, что страна находится на историческом переломе, когда роль субъективного фактора чрезвычайно высока.
– Как долго государство может существовать без стратегии будущего?
– У российского руководства есть стратегия. Другое дело, что она неэффективна и опирается на ошибочные предпосылки. У Кремля и лично у Путина сформировано глубокое убеждение в том, что Запад обречен на умирание, что он переживает глубочайший кризис и что одним из следствий этого кризиса будет мировой конфликт, при котором – а есть и такая точка зрения – третья мировая война как неотъемлемая часть борьбы за ресурсы все равно неизбежна.
– Может ли начаться настоящая война с Западом, и если да, то как?
Поэтому вся стратегия сводится к формуле «мы вас похороним». В Кремле считают, что надо пересидеть Запад, и тогда, в конце концов, последние станут первыми. Отчасти это арабский взгляд на вещи: сиди тихо, ничего не делай, и ты увидишь, как мимо пронесут труп твоего врага. Это стратегия ничегонеделания, при котором нужно укрепляться, изолироваться, готовиться к войне, потому что все равно кто-то начнет, а значит, в случае чего, нужно быть готовым начать первым. Это очень опасная стратегия, потому что она допускает и предполагает возможность нанесения первого, то есть превентивного удара.
– Давайте смоделируем ситуацию, при которой минский процесс заканчивается безрезультатно. У людей, которые сегодня окопались в Донецке и Луганске, есть свои виды на жизнь, которые не всегда целиком и полностью совпадают с видами Кремля. Эти люди будут стремиться провоцировать ситуацию к обострению и при этом, естественно, найдут поддержку у самых разных людей – от чиновников в Кремле до людей в ГРУ и Генштабе, которые их будут вдохновлять. В этой ситуации кто-то спровоцирует попытку реализовать так называемый план «Б», который подразумевает возвращение к идее создания коридора между Ростовом и Тирасполем. Я не говорю уже о том, что потребность в таком коридоре растет каждый день в силу блокады, которую Украина и Молдавия устроили Тирасполю. Локальный конфликт обернется крупномасштабным конфликтом, который охватит как минимум девять-двенадцать юго-восточных областей Украины.
А теперь представим себе положение Запада. Там есть свои принципы и ограничения, свое понимание того, что можно позволить, а что нет. И в условиях, когда конфликт выйдет за пределы Донецка и Луганска, США, с большой вероятностью, примут решение о поставке Украине летального оружия. В ответ Россия окажет сепаратистам поддержку авиацией, потому что иначе Украина задавит пророссийские анклавы с воздуха. В рамках этих процессов могут пострадать западные военные советники. Могут и будут страдать. И дальше что? Кто должен уступить?
Конечно, никто в Кремле умирать не хочет, и там на самом деле хотят изменить в лучшую сторону отношения с Западом. Хотят, но не могут. У Путина совершенно нормальное желание: договориться с Западом. Но на своих условиях.
Когда в тысяче километров от Москвы стоят летательные аппараты, которые могут долететь до российской столицы за считаные минуты, конфликт выходит на другой уровень эскалации. А в Кремле в каждом летательном аппарате видят бомбардировщик, который будет сбрасывать на них бомбы. При этом состояние российских вооруженных сил таково, что серьезной войны с применением обычных вооружений Москва позволить себе не может. То, что мы делаем в Донецке, находится на пределе российских военных возможностей – без применения более серьезного вооружения. На сегодняшний момент это игра с нулевой суммой, и в такой игре можно ожидать какого угодно уровня эскалации. Стратегия Кремля выстроена в «логике Талалихина»: глубокой убежденности в том, что «немец» отвернет, потому что «слабак». Но он может и не отвернуть.
– Что это за условия?
– Первое: признание права России на внерыночное доминирование, политическое и экономическое, на территории бывшего СССР. Наша доктрина сегодня заключается в следующем: Запад должен смириться и сказать, что Украина, Грузия, Молдавия, Азербайджан – это наша вотчина. Что хотим, то и делаем. То есть предлагается как бы Варшавский договор нового времени.
Второе: Крым таки наш. Потому что это уже функционально важный элемент мобилизационного плана, мы его отдать не можем ни при каких обстоятельствах.
И третье: принцип невмешательства во внутренние дела. То есть никаких больше «списков Магнитского». Мы к вам не лезем, и вы к нам не лезьте.
– Может ли Запад принять условия Путина?
– На Крым Запад, безусловно, мог бы закрыть глаза. Но Запад не готов к другим ключевым элементам: признать имперские амбиции России в части контроля над постсоветским пространством и встать на позицию невмешательства во внутренние российские дела. Запад просто не сможет закрывать глаза на нарушения прав человека. Но и Россия не сможет отказаться от своих условий. Истерия и идеологическая кампания внутри страны до такой степени продвинулись вперед, и Кремль в этой кампании до такой степени впал в зависимость от небольшой, но достаточно маргинальной, очень шумной группы националистически озабоченных граждан, что любой отказ от одного из элементов плана будет воспринят как предательство. Кремль стал заложником своих страхов.
– Чего Кремль добивается на Украине?
– Есть несколько ситуаций, которые выгодны или невыгодны Кремлю. Самый страшный сон – это присоединение Донбасса с его голодными шахтерами, разваленной промышленностью, завышенными ожиданиями и левацкими настроениями к России. Этот сценарий никому в Кремле не нужен.
Поэтому у Кремля очень узкий коридор возможностей. Ему этот регион нужен только в состоянии «управляемого хаоса». Кремлю выгодно, чтобы бардак продолжался вечно. Но такой сценарий менее всего устраивает Украину, потому что для нее он самый болезненный.
Второй вариант – сценарий, при котором Украина устанавливает контроль над Донбассом, фактически санирует там ситуацию, и проблема исчезает. Но это поражение, которое означает, что все добровольцы, которые ездили в Донбасс, возьмут билеты в Москву. И весь Донбасс окажется на Красной площади. Соответственно, этот сценарий тоже допустить нельзя.
– Какой план у Киева по Донбассу?
– Украину тоже устраивают два сценария. Первый – при котором она все-таки устанавливает над Донбассом контроль. Но это практически утопия.
Второй, наиболее для нее оптимальный, – чтобы Кремль забрал Донбасс вместе со всеми сепаратистами, и на этом бы Украина данную страницу истории закрыла и сосредоточилась бы на реформах (хотя на словах, конечно, взывала бы к справедливости и возмездию). Донбасс стал бы тогда для Украины чем-то вроде Курильских островов для Японии.
Так что со стороны России идет очень простая игра: реализовать концепцию Троцкого «ни мира, ни войны». Но этот сценарий опасен именно рисками эскалации. Крупный его недостаток состоит в том, что рано или поздно там все может полыхнуть, но уже не в масштабах конфликта между Россией и Украиной, а полноценный и открытый конфликт между Россией и Европой.
– Как надолго может затянуться холодная война с Западом?
– Самый простой ответ заключается в том, что противостояние России и Запада является их нормальным, естественным состоянием. И противостояние будет продолжаться именно столько, сколько будут сохраняться различия между Россией и Западом.
Одинаковой аномалией является и сегодняшняя истерия, и щенячье западничество начала 90-х. Мы должны стремиться не к тому, чтобы установить с Западом какие-то нереально идеальные отношения, которых нет и быть не может, а к тому, чтобы научиться с ним цивилизованно конкурировать по определенным правилам. К сожалению, пока нормальной конкуренции препятствует различие в убеждениях и ценностях. Россия сегодня так далеко отошла от христианских ценностей, которые при этом активно декларирует, что найти общий язык с Западом, пока эти ценности не будут приведены в какой-то порядок, невозможно.
Нормализация, если она и произойдет, возможна только после смены режима в России.
Источник: https://slon.ru/posts/55902
