![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aakina Корш, Федор Евгеньевич (1843 - 1915) — российский филолог, славист, востоковед, ординарный академик Петербургской Академии наук, ординарный профессор Московского университета.
К спору об украинской культуре. П. Струве. Общерусская культура и украинский партикуляризм. Ответ Украинцу ("Русская мысль", 1912, кн. 1) : [Рецензия] | Корш, Федор Евгеньевич
Неизвестный автор, подписавшийся "Украинцем", в открытом письме к П. Б. Струве ("Русская Мысль", 1911 г., кн. 5), признавая себя практически слабо связанным с Украиной, так как воспитывался исключительно по-великорусски, тем не менее, побуждаемый не только сознанием своего нравственного долга, а и бессознательной, инстинктивной любовью к своему народу, вступается за права украинского языка и самобытную роль украинства в русской (не только великорусской и не только российской культуре. И вот, на это письмо почтенный редактор "Русской Мысли", со свойственным ему остроумием и ученостью, дает решительный ответ в статье, заглавие которой дано выше. Впрочем решительным можно назвать этот ответ почти только по его заключению, в котором автор взывает к русскому прогрессивному общественному мнению, побуждая его "энергично, без всяких двусмысленностей и поблажек, вступить в идейную борьбу с "украинством", как с тенденцией ослабить и отчасти упразднить великое приобретение нашей истории - общерусскую культуру". Таков конечный вывод автора, несомненно очень решительный, чем он сам ожидал и желал, так как идейная борьба, у нас нередко выходит за пределы предположенных сфер и теряет свой первоначальный характер. Но путь, которым автор приходит к этому "Aux armes, citoyens!", далеко не решительный и определенный, как мог бы ожидать тот, кто, прежде чему приступить к чтению его статьи, случайно заглянул бы в ее конец. "Поблажек" в ней правда нет, по крайней мере сознательных, но "двусмысленности" есть, хотя, конечно, также безсознательные. Да и как обойтись без тех и других русскому или какому-угодно публицисту, честному и гуманному, но в сущности, глубоко консерватимному, когда он говорит о явлении новом, еще не вполне определившемся, но очевидно крупном? О таком явлении обеим сторонам, - и сочувствующей, и враждебной ему, - трудно говорить безпристрастно, потому что для этого нужно отрешиться от них обеих, отрешиться от самого себя настолько, чтобы предав полному забвению свои сердечные и умственные привычки, для восприятия будущего заключения образовать в своем сознании tabula rasa.
Такова точка зрения чисто научная. Но это - идеал, к которому дай Бог подойти хоть поближе, чем на то способно большинство.
П. Б. Струве, как истинный ученый, и старается доказать свою мысль научными данными, не ограничиваясь пределами своей специальности, а пуская в дело также сведения, - и весьма основательные, и разнообразные, - из истории литературных языков. И все таки я не могу согласиться с ним даже в чисто научных частях его статьи, по крайней мере тех, которые доступны моему суждению.
К сожалению, в самом начале своего возражения я наталкиваюсь на вопрос, несравненно лучше известный почтенному автору, нежели мне. А именно: на стр. 66 он обуславливает возможность самостоятельной украинской культуры ни более, ни менее, чем разрушением всего государственного и общественного уклада России. Неужели для того, чтобы российские украинцы получили право на свободное употребление своего языка, необходимо полное переустройство, если не конечное разрушение Российской империи? При моей малой осведомленности в политических науках, мне остается ждать решение этого страшного вопроса от знатоков государственного права; но до тех пор я позволю себе, хотя бы лишь для собственного успокоения, предложить другой вопрос и посильно на него ответить: почему Петр Великий переименовал царство Московское в Российскую империю, а, например, не в Российское королевство? Потому, что Россия гораздо больше западных королевств, - это конечно, было одной из причин присвоения ей названия империи. Но не было ли и другой причины, более глубокой? Ближайшим образцом ему служила в этом случае священная Римская империя, т. е. в то время приблизительно, Австрия без польских земель, но с итальянскими, глава которой носил титул германского императора. Совпадавшая некогда с нею Германская империя, отчасти фактически, отчасти юридически, охватывала несколько самостоятельных владений - королевских, велико-герцогских, герцогских и др. - и несколько народностей. Такое разнообразие составных частей и давало государству право на звание империи. Именно на этом основании король Пруссии, занявшей после войны 1870-1871 гг. первенствующее место в ряду многочисленных немецких государств, называется германским императором. Потому же и английский король, в качестве властителя иноплеменной и разноплеменной Индии, пользуется титулом императора. К началу XVIII в. Царь и Великий Князь всея Руси, владевший Великой и Малой Россией, царствами Казанским, Астраханским и Сибирским и разными дикими "землями" с весьма пестрым населением, мог поэтому без всяких натяжек заявить претензии на императорский титул.
Едва ли можно сомневаться в том, что Петр, провозглашая себя императором, ясно сознавал значение этого титула, указывающего на такое разнообразие составляющих Российскую империю областей, которое необходимо предполагает и разнообразие бытового, общественного, административного и отчасти даже государственного уклада. Во всяком случае о том, что "историческое призвание России - обрусить все не-русское и оправославить все не-православное", как было недавно заявлено в Государственном Совете, Петр Великий не помышлял, да не думали об этом и его преемники до половины 60-х годов прошлого столетия, если не считать довольно скромной по размерам проповеди христианства между язычниками. Начавшиеся с той поры и все усиливающиеся старания о замене всех народностей Российского государства великорусской и всех вер православием, противореча идее империализма, неминуемо должны вести к разрушению того кое-как складывающегося общего культурного тона, из которого, при ином отношении к составным частям империи, могла бы в самом деле выработаться определена и прочная русская культура, не давящая племенные особенности, а непрестанно черпающая из них свежие силы. Тогда разрешился бы сам собою вопрос об обще-русском литературном языке, полагаемый П. Б. Струве во главу угла взаимных культурных отношений двух многочисленнейших ветвей русского племени...
[...]... Доказывая неизбежность возникновения обще-русского письменного языка П. Б. Струве не сомневается в том, что, если бы Петр Великий перенес центр управления из Москвы не в Петербург, а в Киев, такой общий язык все-таки образовался бы, хотя не такой, как нынешний, а "с гораздо большей примесью малорусских элементов" (стр. 66. Если так, не было бы, пожалуй, и "украинского вопроса". Но любопытно узнать, каковы были бы эти примеси: только лексические, или также фонетические, морфологические и синтаксические. Первые сравнительно безразличны, и при них дело представилось бы приблизительно в его настоящем положении, но прочие подвергли бы опасности весь характер языка, его национальную, т.е. великорусскую, физиономию, против чего восстала бы вся великорусская часть населения и, создав себе особый письменный язык, предоставила бы Украину в этом отношении самой себе, чем последняя и воспользовалась бы для освобождения своей речи от северного влияния. Во всяком случае, из помеси великорусского языка с украинским языком вышло нечто в роде того "отвратительного русско- малорусского волапюка" (стр. 67), все шире разливающегося по городам наших южных губерний, в которых нас удивляют не только чуждые нам слова и странные обороты, а и превратное значение хорошо известных нам слов, объяснимое уже не украинским влиянием самим себе, а разными иноязычными воздействиями на сбитое с толку сознание своего и чужого в речи; таковы новороссийские нанять=отдать в наймы (малор. віддати в найми, но франц. louer=1) нанимать, 2) отдавать в наймы), занять=дать в долг (малорос. позичити), запомнить=запамятовать, забыть (малорос. забути, но польское zapomniee), одеть=надеть (малорос. надягти, но часто уже и одягти в том же смысле), гулять=вести себя без стеснения, как дома (значение, на Украине, кажется неизвестное), сряду=непосредственно, тотчас (малорос. просто, зараз).
Такой обезличенный, варварский язык-ублюдок способен не обогащать "обще-русский" язык, как думает П. Б. Струве (стр. 67), а лишь портить оба русские языка, - и северный и южный, -что и замечается на деле. Язык Чехова и Короленко, на которых он ссылается, везде, где они не отступали сознательно от принятой ими нормы, есть чистый великорусский, не менее правильный, но более обработанный, чем у Достоевского и у Толстого, чего нельзя сказать об языке Гоголя, поставленном почтенным автором на одну доску с языками Пушкина и Тургенева. Во всяком случае, бессарабско-херсонская мешанина, на которую неизбежно был бы похож великорусский язык "с гораздо большей примесью малорусских" элементов", не могла бы служить орудием истинной культуры, потому что черезчур сильно пахнет безсознательным "выравниванием по высшему уровню", равнодушным не только к местным различиям внутри той же национальности, а к национальности вообще.
То единение Севера и Юга России в письменном языке, которое нашло себе красноречивого защитника в лице П. Б. Струве, затрещало по шву уже тогда, когда И. П. Котляревский написал свою "Энеиду". С тех пор шев расползся так, что внушает опасения за свою целостность. Причины этого, может быть, прискорбного, но безусловно естественного явления довольно известны, да о них еще придется поговорить ниже. В данном случае нельзя возлагать надежды на то, что, как справедливо замечает автор (стр. 71), поглощение "диалектов" есть процесс стихийный по условиям государственным, культурным и экономическим.
Язык Малой России может быть назван диалектом лишь по отношению к тому доисторическому языку, на котором говорили русские славяне до своего решительного разделения на три ветви. Относительно этого пра-русского языка и великорусский язык есть диалект. По отношению к последнему малорусский язык есть язык. Как таковой, он разделяется на наречия и говоры, совершенно независимые от наречий и говоров великорусских. При этом число говорящих доходит почти до 30 000 000, и эти люди, - что весьма важно, - находятся в отличных от великороссов условиях, так как живут не в одном государстве. Была у них и собственная культура, и не в незапамятные времена, а приблизительно до половины XVIII века. Был у них и свой письменный язык, первоначально как у немцев и великороссов, язык приказный, но в последствии перешедший и в богословие, и в летопись, и даже в поэзию и в разговор образованных слоев общества. Правда, в этом языке было немало и беларусской и польской примеси, от которой, например, Мазепа не мог отделатья ни в стихах, как в известной думе "Всі покою щиро прагнуть" (польск. pragna=жаждут), ни в любовных посланиях к Мотре Кочубиевне, заканчивающиеся перепиской: "Цілую всі твої члонки" (польск. czlonki =члены). Этот условный язык с национальной точки зрения должен быть поставлен ниже приказного языка Московского государства, но нельзя сомневаться в том, что при более благоприятных условиях, т. е. хотя бы таких, чтобы весь украинский народ входил в состав одной державы, язык украинской письменности XVI-XVIII вв. очистился бы так же, как язык Петра Великого и его ближайших преемников. Зато культура малорусская стояла некогда настолько выше великорусской, что в XVII веке ученые выписывались в Москву из Украины.Мы, господствующее племя, все это забыли или, точнее говоря, предпочитаем забывать каждый раз, как от истории переходим к выводам из нее; а украинцы помнят.
И вот украинская интеллигенция подносит нам грозный счет: "В XVII веке Павел аллепский был поражен множеством грамотных на Украине, а в XX веке военное министерство свидетельствует, что процент безграмотных между украинскими новобранцами доходит до 75%".
К спору об украинской культуре. П. Струве. Общерусская культура и украинский партикуляризм. Ответ Украинцу ("Русская мысль", 1912, кн. 1) : [Рецензия] | Корш, Федор Евгеньевич
Неизвестный автор, подписавшийся "Украинцем", в открытом письме к П. Б. Струве ("Русская Мысль", 1911 г., кн. 5), признавая себя практически слабо связанным с Украиной, так как воспитывался исключительно по-великорусски, тем не менее, побуждаемый не только сознанием своего нравственного долга, а и бессознательной, инстинктивной любовью к своему народу, вступается за права украинского языка и самобытную роль украинства в русской (не только великорусской и не только российской культуре. И вот, на это письмо почтенный редактор "Русской Мысли", со свойственным ему остроумием и ученостью, дает решительный ответ в статье, заглавие которой дано выше. Впрочем решительным можно назвать этот ответ почти только по его заключению, в котором автор взывает к русскому прогрессивному общественному мнению, побуждая его "энергично, без всяких двусмысленностей и поблажек, вступить в идейную борьбу с "украинством", как с тенденцией ослабить и отчасти упразднить великое приобретение нашей истории - общерусскую культуру". Таков конечный вывод автора, несомненно очень решительный, чем он сам ожидал и желал, так как идейная борьба, у нас нередко выходит за пределы предположенных сфер и теряет свой первоначальный характер. Но путь, которым автор приходит к этому "Aux armes, citoyens!", далеко не решительный и определенный, как мог бы ожидать тот, кто, прежде чему приступить к чтению его статьи, случайно заглянул бы в ее конец. "Поблажек" в ней правда нет, по крайней мере сознательных, но "двусмысленности" есть, хотя, конечно, также безсознательные. Да и как обойтись без тех и других русскому или какому-угодно публицисту, честному и гуманному, но в сущности, глубоко консерватимному, когда он говорит о явлении новом, еще не вполне определившемся, но очевидно крупном? О таком явлении обеим сторонам, - и сочувствующей, и враждебной ему, - трудно говорить безпристрастно, потому что для этого нужно отрешиться от них обеих, отрешиться от самого себя настолько, чтобы предав полному забвению свои сердечные и умственные привычки, для восприятия будущего заключения образовать в своем сознании tabula rasa.
Такова точка зрения чисто научная. Но это - идеал, к которому дай Бог подойти хоть поближе, чем на то способно большинство.
П. Б. Струве, как истинный ученый, и старается доказать свою мысль научными данными, не ограничиваясь пределами своей специальности, а пуская в дело также сведения, - и весьма основательные, и разнообразные, - из истории литературных языков. И все таки я не могу согласиться с ним даже в чисто научных частях его статьи, по крайней мере тех, которые доступны моему суждению.
К сожалению, в самом начале своего возражения я наталкиваюсь на вопрос, несравненно лучше известный почтенному автору, нежели мне. А именно: на стр. 66 он обуславливает возможность самостоятельной украинской культуры ни более, ни менее, чем разрушением всего государственного и общественного уклада России. Неужели для того, чтобы российские украинцы получили право на свободное употребление своего языка, необходимо полное переустройство, если не конечное разрушение Российской империи? При моей малой осведомленности в политических науках, мне остается ждать решение этого страшного вопроса от знатоков государственного права; но до тех пор я позволю себе, хотя бы лишь для собственного успокоения, предложить другой вопрос и посильно на него ответить: почему Петр Великий переименовал царство Московское в Российскую империю, а, например, не в Российское королевство? Потому, что Россия гораздо больше западных королевств, - это конечно, было одной из причин присвоения ей названия империи. Но не было ли и другой причины, более глубокой? Ближайшим образцом ему служила в этом случае священная Римская империя, т. е. в то время приблизительно, Австрия без польских земель, но с итальянскими, глава которой носил титул германского императора. Совпадавшая некогда с нею Германская империя, отчасти фактически, отчасти юридически, охватывала несколько самостоятельных владений - королевских, велико-герцогских, герцогских и др. - и несколько народностей. Такое разнообразие составных частей и давало государству право на звание империи. Именно на этом основании король Пруссии, занявшей после войны 1870-1871 гг. первенствующее место в ряду многочисленных немецких государств, называется германским императором. Потому же и английский король, в качестве властителя иноплеменной и разноплеменной Индии, пользуется титулом императора. К началу XVIII в. Царь и Великий Князь всея Руси, владевший Великой и Малой Россией, царствами Казанским, Астраханским и Сибирским и разными дикими "землями" с весьма пестрым населением, мог поэтому без всяких натяжек заявить претензии на императорский титул.
Едва ли можно сомневаться в том, что Петр, провозглашая себя императором, ясно сознавал значение этого титула, указывающего на такое разнообразие составляющих Российскую империю областей, которое необходимо предполагает и разнообразие бытового, общественного, административного и отчасти даже государственного уклада. Во всяком случае о том, что "историческое призвание России - обрусить все не-русское и оправославить все не-православное", как было недавно заявлено в Государственном Совете, Петр Великий не помышлял, да не думали об этом и его преемники до половины 60-х годов прошлого столетия, если не считать довольно скромной по размерам проповеди христианства между язычниками. Начавшиеся с той поры и все усиливающиеся старания о замене всех народностей Российского государства великорусской и всех вер православием, противореча идее империализма, неминуемо должны вести к разрушению того кое-как складывающегося общего культурного тона, из которого, при ином отношении к составным частям империи, могла бы в самом деле выработаться определена и прочная русская культура, не давящая племенные особенности, а непрестанно черпающая из них свежие силы. Тогда разрешился бы сам собою вопрос об обще-русском литературном языке, полагаемый П. Б. Струве во главу угла взаимных культурных отношений двух многочисленнейших ветвей русского племени...
[...]... Доказывая неизбежность возникновения обще-русского письменного языка П. Б. Струве не сомневается в том, что, если бы Петр Великий перенес центр управления из Москвы не в Петербург, а в Киев, такой общий язык все-таки образовался бы, хотя не такой, как нынешний, а "с гораздо большей примесью малорусских элементов" (стр. 66. Если так, не было бы, пожалуй, и "украинского вопроса". Но любопытно узнать, каковы были бы эти примеси: только лексические, или также фонетические, морфологические и синтаксические. Первые сравнительно безразличны, и при них дело представилось бы приблизительно в его настоящем положении, но прочие подвергли бы опасности весь характер языка, его национальную, т.е. великорусскую, физиономию, против чего восстала бы вся великорусская часть населения и, создав себе особый письменный язык, предоставила бы Украину в этом отношении самой себе, чем последняя и воспользовалась бы для освобождения своей речи от северного влияния. Во всяком случае, из помеси великорусского языка с украинским языком вышло нечто в роде того "отвратительного русско- малорусского волапюка" (стр. 67), все шире разливающегося по городам наших южных губерний, в которых нас удивляют не только чуждые нам слова и странные обороты, а и превратное значение хорошо известных нам слов, объяснимое уже не украинским влиянием самим себе, а разными иноязычными воздействиями на сбитое с толку сознание своего и чужого в речи; таковы новороссийские нанять=отдать в наймы (малор. віддати в найми, но франц. louer=1) нанимать, 2) отдавать в наймы), занять=дать в долг (малорос. позичити), запомнить=запамятовать, забыть (малорос. забути, но польское zapomniee), одеть=надеть (малорос. надягти, но часто уже и одягти в том же смысле), гулять=вести себя без стеснения, как дома (значение, на Украине, кажется неизвестное), сряду=непосредственно, тотчас (малорос. просто, зараз).
Такой обезличенный, варварский язык-ублюдок способен не обогащать "обще-русский" язык, как думает П. Б. Струве (стр. 67), а лишь портить оба русские языка, - и северный и южный, -что и замечается на деле. Язык Чехова и Короленко, на которых он ссылается, везде, где они не отступали сознательно от принятой ими нормы, есть чистый великорусский, не менее правильный, но более обработанный, чем у Достоевского и у Толстого, чего нельзя сказать об языке Гоголя, поставленном почтенным автором на одну доску с языками Пушкина и Тургенева. Во всяком случае, бессарабско-херсонская мешанина, на которую неизбежно был бы похож великорусский язык "с гораздо большей примесью малорусских" элементов", не могла бы служить орудием истинной культуры, потому что черезчур сильно пахнет безсознательным "выравниванием по высшему уровню", равнодушным не только к местным различиям внутри той же национальности, а к национальности вообще.
То единение Севера и Юга России в письменном языке, которое нашло себе красноречивого защитника в лице П. Б. Струве, затрещало по шву уже тогда, когда И. П. Котляревский написал свою "Энеиду". С тех пор шев расползся так, что внушает опасения за свою целостность. Причины этого, может быть, прискорбного, но безусловно естественного явления довольно известны, да о них еще придется поговорить ниже. В данном случае нельзя возлагать надежды на то, что, как справедливо замечает автор (стр. 71), поглощение "диалектов" есть процесс стихийный по условиям государственным, культурным и экономическим.
Язык Малой России может быть назван диалектом лишь по отношению к тому доисторическому языку, на котором говорили русские славяне до своего решительного разделения на три ветви. Относительно этого пра-русского языка и великорусский язык есть диалект. По отношению к последнему малорусский язык есть язык. Как таковой, он разделяется на наречия и говоры, совершенно независимые от наречий и говоров великорусских. При этом число говорящих доходит почти до 30 000 000, и эти люди, - что весьма важно, - находятся в отличных от великороссов условиях, так как живут не в одном государстве. Была у них и собственная культура, и не в незапамятные времена, а приблизительно до половины XVIII века. Был у них и свой письменный язык, первоначально как у немцев и великороссов, язык приказный, но в последствии перешедший и в богословие, и в летопись, и даже в поэзию и в разговор образованных слоев общества. Правда, в этом языке было немало и беларусской и польской примеси, от которой, например, Мазепа не мог отделатья ни в стихах, как в известной думе "Всі покою щиро прагнуть" (польск. pragna=жаждут), ни в любовных посланиях к Мотре Кочубиевне, заканчивающиеся перепиской: "Цілую всі твої члонки" (польск. czlonki =члены). Этот условный язык с национальной точки зрения должен быть поставлен ниже приказного языка Московского государства, но нельзя сомневаться в том, что при более благоприятных условиях, т. е. хотя бы таких, чтобы весь украинский народ входил в состав одной державы, язык украинской письменности XVI-XVIII вв. очистился бы так же, как язык Петра Великого и его ближайших преемников. Зато культура малорусская стояла некогда настолько выше великорусской, что в XVII веке ученые выписывались в Москву из Украины.Мы, господствующее племя, все это забыли или, точнее говоря, предпочитаем забывать каждый раз, как от истории переходим к выводам из нее; а украинцы помнят.
И вот украинская интеллигенция подносит нам грозный счет: "В XVII веке Павел аллепский был поражен множеством грамотных на Украине, а в XX веке военное министерство свидетельствует, что процент безграмотных между украинскими новобранцами доходит до 75%".
