![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aakinaПочва, ушедшая из-под ног
< ... >
Совершенно очевидно, что настроения большинства связаны с тем, что говорит пропаганда. Но я не думаю, что пропаганда порождает эти настроения. За ними стоит совсем другое. Если коротко сказать — мы к этому наверняка еще вернемся, — это все время повторяющаяся попытка обрести себя, но без возможности это сделать. Почему? Потому что нет какого-либо позитивного образа другого или других — образа социально авторитетного, культурно значимого, образа Другого с большой буквы, даже если он конкретно не воплощен в ком-то одном. А без позитивного образа Другого не получается, видимо, построить и образ «Я». Наверное, это так на индивидуальном уровне — и точно так же обстоит дело на уровне коллективном. Но почему нет образа своего «Я» как такового?
< ... >
Тут и несостоявшаяся, потерянная империя, великая держава, тут и ухудшение материального положения большинства — все это вызывало томление, тоску, ностальгию по прежнему, советскому, которое тут же на ходу стало выстраиваться не столько из реальных, сколько из мифологических материалов. Совершенно забыли о товарном дефиците, о полностью закрытой от внешнего мира стране, но почему-то помнили, что это было время мира, время дружбы между народами, особенно внутри страны — и то, и другое, и третье можно, конечно, поставить под очень серьезный вопрос, но здесь ведь работала не фактическая, а мифологическая логика. Тут же к этому стало естественным образом присоединяться сначала настороженное, потом недоверчивое, а в конце концов и отрицательное отношение к Западу. К Америке прежде всего — поначалу ее хотели иметь ориентиром, потом увидели, что не дотянемся, а они нас еще к тому же и «не хотят принять», критикуют «вместо того чтобы помогать»...
К концу девяностых начал воскрешаться образ врага и враждебного окружения (уже до 70 процентов россиян таких врагов видели в чеченцах, США, «международном терроризме» и др.), по-настоящему окрепший уже в нулевые годы, когда его стала активно продвигать пропаганда. А за последние месяцы все это расцвело небывалым цветом, поскольку, с одной стороны, не имеет никаких альтернатив для большинства людей, по крайней мере в публичном поле, где других вариантов не предложено, а с другой — опирается на чувство несомненных побед, сначала в Сочи, а потом в Крыму, и обусловлено, разумеется, негативным отношением Запада и всего мира к этим победам. < ... >
< ... >
Что показывает последний, майский опрос этого года? Украина вышла на второе место среди врагов. Такого не было никогда. Если еще в январе текущего года две трети россиян относились к Украине положительно (четверть — отрицательно), то в мае — соотношение 35 процентов на 49, огрубленно — половина теперь относится к Украине отрицательно и лишь чуть больше трети — позитивно.
— То есть временной лаг, о котором мы говорили, невелик?
— Вообще-то он может быть сравнительно велик, если пропаганда не мобилизуется специальным образом. В данном случае мобилизация была настолько мощной, что лага почти нет. По крайней мере «Крым наш» поддержали чуть ли не на следующий день. < ... >
В принципе для большинства россияне и украинцы — это один народ. Для 60% до начала всех этих событий это было так. Люди говорили о том, что у нас тесные связи и так далее… Вранье. Чистое вранье.
Мы еще в первой половине 1990-х проводили опрос, у кого там родственники, к кому ездят, — не было там никаких тесных связей. Связи за пределами России — в ближнем зарубежье, во вчерашнем Советском Союзе — поддерживали тогда процентов 12—15 (сегодня до четверти опрошенных уверяют, что у них есть родственники и друзья на Украине). Но так или иначе люди жили этими представлениями, по крайней мере приводили их в качестве мотивов, объясняя свое поведение, когда говорили с интервьюером. Ситуация начала резко меняться, когда стал разворачиваться Майдан и когда включилась массированная телепропаганда.
— Она не сразу включилась, в декабре еще нет признаков...
— Да, она по-настоящему началась в феврале, в марте, когда пошла ковровая идеологическая бомбардировка. И в нее были включены элементы, которых раньше не было, поэтому поменялась вся композиция. Сначала возникли «западенцы». Потом — новое обозначение: «националисты», еще позже — «фашисты». И теперь рядовой человек, который хочешь не хочешь три-четыре раза в день слышит новости, представляет себе украинца (помимо привычного «хохла» и т. п.) как кого-то «западного», как националиста, бандеровца, фашиста... Эти варианты можно переключать, но что тут важно? Смысл конструкции, как, собственно, и смысл всех конструкций особости России, особости ее пути, характера российского человека и т. д., состоит в том, чтобы исключить говорящего из ситуации, отделить его от нее. Вот социологи его спрашивают про украинцев, а он подставляет — национализм, фашизм — и он сам как бы «весь в белом», он к этому не имеет отношения, это они там между собой сводят счеты. Самое любопытное, по-моему, здесь и трудно ухватываемое привычным социологическим, немножко грубоватым рабочим инструментарием, — это такое как бы слепое пятно... Россиянину важно все время находиться в этом слепом пятне, не включать себя в ситуацию. И чем больше такого рода ярлыков, чем ярче они окрашены, тем легче для него эта игра самоисключения. Он ведь не знает, да и мы, аналитики, что-то думающие, пишущие, не всегда понимаем, что на самом деле он ищет вроде бы себя, но, используя эту конструкцию, фактически лишается возможности что-нибудь сказать про себя кроме того, что он особый, потому что вся конструкция построена так, чтобы его обособить, отделить от этой ситуации.
И поэтому я думаю, что если сейчас развертывать весь спектр опросов, а надо бы, конечно, это сделать, то придется спрашивать: как вы относитесь к украинцам, к простым людям... А как спрашивать? Использовать язык пропаганды, другого нет.
— Нужен все-таки какой-то метаязык, мы же не станем спрашивать, как вы относитесь к «фашистской хунте», которая пришла к власти в Киеве...
— Верно, но если спрашивать о «простых украинцах», теперь он переспросит: «А эти простые украинцы — они на западе живут или на востоке?» Раньше он не переспросил бы, два-три года назад не было необходимости в таких уточнениях. Если это настроение действительно попало в резонанс с пропагандой — а я слышал подобные высказывания на улицах и в транспорте от людей самого разного социального статуса, включая вполне интеллигентных старушек, неплохо одетых и причесанных, — что же вы хотите? До 60 процентов сегодня, в июне 2014 года, одобрили предоставленное президенту РФ право ввести войска в Крым и на Украину, до 80 процентов, с теми или иными оговорками, но все же считают, будто Россия имеет право присоединять к себе территории бывших республик СССР, если русские там «испытывают или могут испытывать притеснения».
Очень существенно и то, что пропаганда работала не просто на снижение образа украинца или Украины, или потенций революции на Украине. Она была рассчитана на изменение образа всего мира и Европейского союза. Впервые за все время опросов оценки Европейского союза стали отрицательными. Никогда такого не было. Не говоря уже про Америку. Она всегда была «врагом номер один», но раньше доля думавших так не превышала 40 процентов, а теперь она — свыше 70. Это совсем другое дело.
< ... >
И принципиальным образом ситуация изменилась буквально за несколько недель.
— Вы имеете в виду Крым и последующие события?
По существу — да, юридически здесь не было никакого оформления, как и не было реальных оснований для такого изменения, — но по существу для населения эти события, конечно, стали объявлением особого положения. А для России отсюда вытекают очень серьезные следствия. Особое положение отменяет законы, особое положение ставит лицо номер один в ситуацию абсолютно неконтролируемую и т. д. А главное, это привычная модель. Сама смена рутины на экстраординарную ситуацию — это для россиянина привычная модель. Кроме того, был включен очень важный уровень — не фактический, не сообщения о зверствах, обстрелах, предательствах и т. п., а символический уровень. Во-первых, там «наших бьют», а во-вторых — наших бьют «фашисты». Все. Достаточно было вбросить эту штуку — и все. Дальше само пошло-поехало…
— Интересно в этом контексте отношение российского населения к Европе, к Евросоюзу.
— Здесь произошли явные сдвиги. Европу, ЕС теперь в России воспринимают в связи с санкциями, обещаниями санкций, нежеланием — ну по крайней мере заявленным нежеланием — даже садиться рядом с Путиным на празднествах в Нормандии. Ну и если еще раньше посмотреть, достаточно критическое отношение западных корреспондентов к сочинской Олимпиаде, к ее перспективам и вообще ко всей затее — для россиян это, видимо, довольно много значило. Я думаю, это много значило и для главного лица, ведь Олимпиада была его козырной картой. И много значило для россиян именно в символическом смысле. Подключение символических структур типа тех, которые индуцированы спортом («наши» — «не наши»), тем более противостояния «фашистов» и «спасителей человечества» чрезвычайно хорошо работает. Дело в том, что публичное поле, массовое сознание, поведение большинства в подобных ситуациях — все это настолько неструктурированные вещи, что как раз такие вот простые, если угодно — мифологические, мифоподобные — структуры работают очень хорошо.
< ... >
У моих коллег и у меня было ощущение еще до Украины и даже до Сочи, что накопился очень большой негативный потенциал, который должен как-то разрядиться, найти какой-то выход, и не просто в идее разрушения, а в каком-то очень важном символическом переходе. То, что раньше было нельзя, теперь стало не просто можно, — это стало хорошо, правильно, это стало наше. Например, большая часть населения фактически, «по факту», одобрила войну, мы об этом уже упоминали, там и цифры приводились. Для России, скажем, двадцать лет назад, еще во время первой чеченской войны, такой уровень массового одобрения был совершенно невозможен. Сдвиг обозначился с началом второй чеченской, еще один шажок был сделан в августе 2008-го в связи с Грузией, Абхазией и Осетией. Сегодня этот барьер оказался окончательно перейден, причем очень легко.
< ... >
Повний текст інтерв'ю тут: http://strana-oz.ru/2014/4/pochva-ushedshaya-iz-pod-nog
< ... >
Совершенно очевидно, что настроения большинства связаны с тем, что говорит пропаганда. Но я не думаю, что пропаганда порождает эти настроения. За ними стоит совсем другое. Если коротко сказать — мы к этому наверняка еще вернемся, — это все время повторяющаяся попытка обрести себя, но без возможности это сделать. Почему? Потому что нет какого-либо позитивного образа другого или других — образа социально авторитетного, культурно значимого, образа Другого с большой буквы, даже если он конкретно не воплощен в ком-то одном. А без позитивного образа Другого не получается, видимо, построить и образ «Я». Наверное, это так на индивидуальном уровне — и точно так же обстоит дело на уровне коллективном. Но почему нет образа своего «Я» как такового?
< ... >
Тут и несостоявшаяся, потерянная империя, великая держава, тут и ухудшение материального положения большинства — все это вызывало томление, тоску, ностальгию по прежнему, советскому, которое тут же на ходу стало выстраиваться не столько из реальных, сколько из мифологических материалов. Совершенно забыли о товарном дефиците, о полностью закрытой от внешнего мира стране, но почему-то помнили, что это было время мира, время дружбы между народами, особенно внутри страны — и то, и другое, и третье можно, конечно, поставить под очень серьезный вопрос, но здесь ведь работала не фактическая, а мифологическая логика. Тут же к этому стало естественным образом присоединяться сначала настороженное, потом недоверчивое, а в конце концов и отрицательное отношение к Западу. К Америке прежде всего — поначалу ее хотели иметь ориентиром, потом увидели, что не дотянемся, а они нас еще к тому же и «не хотят принять», критикуют «вместо того чтобы помогать»...
К концу девяностых начал воскрешаться образ врага и враждебного окружения (уже до 70 процентов россиян таких врагов видели в чеченцах, США, «международном терроризме» и др.), по-настоящему окрепший уже в нулевые годы, когда его стала активно продвигать пропаганда. А за последние месяцы все это расцвело небывалым цветом, поскольку, с одной стороны, не имеет никаких альтернатив для большинства людей, по крайней мере в публичном поле, где других вариантов не предложено, а с другой — опирается на чувство несомненных побед, сначала в Сочи, а потом в Крыму, и обусловлено, разумеется, негативным отношением Запада и всего мира к этим победам. < ... >
< ... >
Что показывает последний, майский опрос этого года? Украина вышла на второе место среди врагов. Такого не было никогда. Если еще в январе текущего года две трети россиян относились к Украине положительно (четверть — отрицательно), то в мае — соотношение 35 процентов на 49, огрубленно — половина теперь относится к Украине отрицательно и лишь чуть больше трети — позитивно.
— То есть временной лаг, о котором мы говорили, невелик?
— Вообще-то он может быть сравнительно велик, если пропаганда не мобилизуется специальным образом. В данном случае мобилизация была настолько мощной, что лага почти нет. По крайней мере «Крым наш» поддержали чуть ли не на следующий день. < ... >
В принципе для большинства россияне и украинцы — это один народ. Для 60% до начала всех этих событий это было так. Люди говорили о том, что у нас тесные связи и так далее… Вранье. Чистое вранье.
Мы еще в первой половине 1990-х проводили опрос, у кого там родственники, к кому ездят, — не было там никаких тесных связей. Связи за пределами России — в ближнем зарубежье, во вчерашнем Советском Союзе — поддерживали тогда процентов 12—15 (сегодня до четверти опрошенных уверяют, что у них есть родственники и друзья на Украине). Но так или иначе люди жили этими представлениями, по крайней мере приводили их в качестве мотивов, объясняя свое поведение, когда говорили с интервьюером. Ситуация начала резко меняться, когда стал разворачиваться Майдан и когда включилась массированная телепропаганда.
— Она не сразу включилась, в декабре еще нет признаков...
— Да, она по-настоящему началась в феврале, в марте, когда пошла ковровая идеологическая бомбардировка. И в нее были включены элементы, которых раньше не было, поэтому поменялась вся композиция. Сначала возникли «западенцы». Потом — новое обозначение: «националисты», еще позже — «фашисты». И теперь рядовой человек, который хочешь не хочешь три-четыре раза в день слышит новости, представляет себе украинца (помимо привычного «хохла» и т. п.) как кого-то «западного», как националиста, бандеровца, фашиста... Эти варианты можно переключать, но что тут важно? Смысл конструкции, как, собственно, и смысл всех конструкций особости России, особости ее пути, характера российского человека и т. д., состоит в том, чтобы исключить говорящего из ситуации, отделить его от нее. Вот социологи его спрашивают про украинцев, а он подставляет — национализм, фашизм — и он сам как бы «весь в белом», он к этому не имеет отношения, это они там между собой сводят счеты. Самое любопытное, по-моему, здесь и трудно ухватываемое привычным социологическим, немножко грубоватым рабочим инструментарием, — это такое как бы слепое пятно... Россиянину важно все время находиться в этом слепом пятне, не включать себя в ситуацию. И чем больше такого рода ярлыков, чем ярче они окрашены, тем легче для него эта игра самоисключения. Он ведь не знает, да и мы, аналитики, что-то думающие, пишущие, не всегда понимаем, что на самом деле он ищет вроде бы себя, но, используя эту конструкцию, фактически лишается возможности что-нибудь сказать про себя кроме того, что он особый, потому что вся конструкция построена так, чтобы его обособить, отделить от этой ситуации.
И поэтому я думаю, что если сейчас развертывать весь спектр опросов, а надо бы, конечно, это сделать, то придется спрашивать: как вы относитесь к украинцам, к простым людям... А как спрашивать? Использовать язык пропаганды, другого нет.
— Нужен все-таки какой-то метаязык, мы же не станем спрашивать, как вы относитесь к «фашистской хунте», которая пришла к власти в Киеве...
— Верно, но если спрашивать о «простых украинцах», теперь он переспросит: «А эти простые украинцы — они на западе живут или на востоке?» Раньше он не переспросил бы, два-три года назад не было необходимости в таких уточнениях. Если это настроение действительно попало в резонанс с пропагандой — а я слышал подобные высказывания на улицах и в транспорте от людей самого разного социального статуса, включая вполне интеллигентных старушек, неплохо одетых и причесанных, — что же вы хотите? До 60 процентов сегодня, в июне 2014 года, одобрили предоставленное президенту РФ право ввести войска в Крым и на Украину, до 80 процентов, с теми или иными оговорками, но все же считают, будто Россия имеет право присоединять к себе территории бывших республик СССР, если русские там «испытывают или могут испытывать притеснения».
Очень существенно и то, что пропаганда работала не просто на снижение образа украинца или Украины, или потенций революции на Украине. Она была рассчитана на изменение образа всего мира и Европейского союза. Впервые за все время опросов оценки Европейского союза стали отрицательными. Никогда такого не было. Не говоря уже про Америку. Она всегда была «врагом номер один», но раньше доля думавших так не превышала 40 процентов, а теперь она — свыше 70. Это совсем другое дело.
< ... >
И принципиальным образом ситуация изменилась буквально за несколько недель.
— Вы имеете в виду Крым и последующие события?
По существу — да, юридически здесь не было никакого оформления, как и не было реальных оснований для такого изменения, — но по существу для населения эти события, конечно, стали объявлением особого положения. А для России отсюда вытекают очень серьезные следствия. Особое положение отменяет законы, особое положение ставит лицо номер один в ситуацию абсолютно неконтролируемую и т. д. А главное, это привычная модель. Сама смена рутины на экстраординарную ситуацию — это для россиянина привычная модель. Кроме того, был включен очень важный уровень — не фактический, не сообщения о зверствах, обстрелах, предательствах и т. п., а символический уровень. Во-первых, там «наших бьют», а во-вторых — наших бьют «фашисты». Все. Достаточно было вбросить эту штуку — и все. Дальше само пошло-поехало…
— Интересно в этом контексте отношение российского населения к Европе, к Евросоюзу.
— Здесь произошли явные сдвиги. Европу, ЕС теперь в России воспринимают в связи с санкциями, обещаниями санкций, нежеланием — ну по крайней мере заявленным нежеланием — даже садиться рядом с Путиным на празднествах в Нормандии. Ну и если еще раньше посмотреть, достаточно критическое отношение западных корреспондентов к сочинской Олимпиаде, к ее перспективам и вообще ко всей затее — для россиян это, видимо, довольно много значило. Я думаю, это много значило и для главного лица, ведь Олимпиада была его козырной картой. И много значило для россиян именно в символическом смысле. Подключение символических структур типа тех, которые индуцированы спортом («наши» — «не наши»), тем более противостояния «фашистов» и «спасителей человечества» чрезвычайно хорошо работает. Дело в том, что публичное поле, массовое сознание, поведение большинства в подобных ситуациях — все это настолько неструктурированные вещи, что как раз такие вот простые, если угодно — мифологические, мифоподобные — структуры работают очень хорошо.
< ... >
У моих коллег и у меня было ощущение еще до Украины и даже до Сочи, что накопился очень большой негативный потенциал, который должен как-то разрядиться, найти какой-то выход, и не просто в идее разрушения, а в каком-то очень важном символическом переходе. То, что раньше было нельзя, теперь стало не просто можно, — это стало хорошо, правильно, это стало наше. Например, большая часть населения фактически, «по факту», одобрила войну, мы об этом уже упоминали, там и цифры приводились. Для России, скажем, двадцать лет назад, еще во время первой чеченской войны, такой уровень массового одобрения был совершенно невозможен. Сдвиг обозначился с началом второй чеченской, еще один шажок был сделан в августе 2008-го в связи с Грузией, Абхазией и Осетией. Сегодня этот барьер оказался окончательно перейден, причем очень легко.
< ... >
Повний текст інтерв'ю тут: http://strana-oz.ru/2014/4/pochva-ushedshaya-iz-pod-nog
